На границе чумы - Петровичева Лариса (книги полностью txt) 📗
– Зачем женщине овечьи сердца? – вопросом на вопрос ответил Влас, снова широко осеняя себя кругом и сплевывая на сторону, чтобы отогнать нечистого. – Порчу наводить, понятно же! Вот возьмет она такое сердце и скажет: пусть у Андрея… ну или у пекаря случится прикос! Проткнет иголкой, прикос и случится. Ты думаешь, отчего Олешко утром в кузне как всегда работал, а вечером его уже в трумну клали?
По поводу смерти кузнеца у Андрея было подозрение, никак не связанное с ведьмовством и именовавшееся инфарктом миокарда. Но кого тут в подобном убедишь? Андрей обреченно подумал, что сейчас женщину привяжут как раз к этому столбу, а потом добрые жители Кучек будут брать камни – вон те мокрые серые глыбы – и кидать в свою соседку, у которой брали взаймы муки, как Таша, или ходили вместе стирать белье на пруд, как Айша и Саня, или просто лузгали зерна поднебесника, рассуждая о погоде, скотине и пьянстве деревенских мужиков.
– Люди, вы что? – воскликнул Андрей. – Вы что творите, люди?! Какая она ведьма?
Его возглас потонул в радостных воплях – отец Грыв степенно подошел к повозке и взял первый камень. Ирна содрогнулась всем телом и опустила голову. Андрей зажмурился, не желая смотреть, словно камень должны были швырнуть в него. Ему хотелось ослепнуть, оглохнуть, исчезнуть, ему хотелось оказаться за много километров отсюда и вообще никогда не знать, что подобное возможно.
– Ничего, Андрей, это ничего, – Влас по-отечески обнял его за плечи. – Блаженная ты душа, тебя от нее, погани, разумеется, воротит. И не смотри, и не надо тебе на это смотреть, – тут он гаркнул на всю площадь: – Точно, ведьма! Колдовка тварская! Даже блаженный видеть тебя не может!
Смотри, звонко произнес голос у него в голове. Смотри и не смей отворачиваться. Теперь это твой мир, это – твоя родина, и ты не имеешь права думать, что тебя это не касается. Смотри!
И Андрей увидел, как взлетел первый камень.
…Дождь усиливался. Деревня потонула в серой влажной пелене, растворилась, растаяла в наступающем вечере. Изредка только пьяный ветер доносил со стороны Кучек обрывки песен – народ собрался в трактире за широкими деревянными столами, пил за избавление от ведьмы, возносил искренние и горячие молитвы Заступнику. Потом все закончится пьяной дракой, жены разнесут бессознательных супругов по домам, хмельно матеря их, погоду и бабью долю, а дождь тем временем смоет с площади перед храмом кровь Ирны. За пару дней животные расправятся с ее останками, брошенными в овраг, и все будет кончено. И долго еще добрые обитатели Кучек будут рассказывать о том, как завелась в их деревне ведьма и пакостила людям, но в итоге получила по заслугам.
Андрей сидел на крыльце своей избушки и прислушивался к мешанине мыслей в голове. Его сознание словно бы раздвоилось: одна часть захлебывалась от невыносимого отвращения к людям – рабам суеверий, собственной глупости и иррационального страха перед необъяснимым, которые готовы пойти на убийство, подлость, ненависть – на все что угодно ради того, чтобы их хомячий спокойный мирок остался непоколебимым и не рухнул перед наступлением тьмы. Им хорошо возиться в собственном дерьме, им тепло и уютно в грязных крошечных домиках собственных душ, и они всегда готовы обвинить в бедах кого угодно, но только не себя. Они безгрешны. Им проще забить камнями соседку, которая наслала порчу на воду, чем перестать гадить в озеро. Им намного легче разбить лоб в мольбах Заступнику, чем взять дело в свои руки и что-то реально изменить. Они так же, как и их свиньи, предпочитают видеть небо в луже.
Другая часть была намного спокойнее и практичнее. Ты все равно никуда отсюда не денешься. С этими людьми тебя связывает десять лет жизни бок о бок, и, какими бы они ни были, тебе с ними намного проще, чем без них. Да, пусть они несовершенны, пусть они гадки, а сейчас омерзительны до судорог, ты зависишь от них, потому что, по большому счету, беспомощен в этом мире. Тебе не приходилось раньше пахать землю, печь хлеб, охотиться, строить дома, шить одежду, твое прекрасное далеко даже и не предполагало необходимости в подобных навыках, так что если бы не эти отвратительные люди, то ты бы попросту замерз в лесах. Поэтому успокойся и постарайся забыть. В конце концов, разве ты что-то можешь изменить? Вернуть Ирну, убедить людей, что ведьм не бывает, что перед едой нужно мыть руки, – увы и ах, это все не в твоих силах. Поэтому пусть думают, что ты блаженный дурачок и потихоньку молишься за них перед Заступником.
– Я ненавижу себя, – произнес Андрей по-русски. – Ненавижу.
Он опустил голову на руки и закрыл глаза, желая раствориться во внутренней и внешней тьме. Дождь стучал по крыше, печально и сиротливо шелестели листья, срываясь с веток и падая на раскисшую землю. Андрею хотелось, чтобы выпал снег, который хоть немного прикрыл бы всю эту грязь, не позволил ей растечься еще дальше, хотя в итоге и сам бы стал ею. Но до первых белых мух было еще далеко, дождь все шел и шел, и не было слышно ни молитв, ни проклятий.
А потом Андрея вдруг что-то будто толкнуло под ребро. Он поднял голову и увидел, что из-за кустов на него смотрит Несса.
![На границе чумы - i_001.png](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/2/3/0/5/2/8/230528/1420104676/i_001.png)
Глава 3
Шани
Утро шеф-инквизитора всеаальхарнского Шани Торна, или Александра Максимовича Торнвальда, началось задолго до призывов на первую молитву: за окном с невероятным грохотом и треском что-то разбилось, и голос привратника зычно рявкнул: «Ночь еще, скотина косорылая! Его бдительность отдыхает!»
Шани зевнул, выбрался из-под тонкого одеяла и подошел к окну. Так точно: на улице перевернулась телега горшечника и весь его товар теперь красовался на мостовой. Дождь в свете фонарей казался жидким золотом, поблескивая и отплясывая на рыжих черепках, он сулил незадачливому горшечнику иллюзорное богатство. Унылая тощая лошадка смотрела на хозяина, словно извиняясь и не понимая, как это ее так угораздило: ну буквально же на ровном месте изничтожить все плоды его труда, а привратник рассудительно и хрипло, после выпитого для сугреву, поучал горшечника, что «вот, его бдительность день и ночь молится за нас, грешных, ересь искореняет огнем, мечом и словом, дураков в академиуме обучает, и всего-то пара часов у него за целые сутки покоя, а тут ты, свинорылый, грохочешь, не нашел другого места, чтобы барахло свое колотить, вот отъехал бы хоть на два дома и шумел, сколько влезет», не делая, впрочем, никаких попыток помочь. Шани усмехнулся, отступил в комнату и взял со стола мягкий кожаный кошель.
Новенькая оконная рама даже не скрипнула, и горшечник с привратником одинаково вздрогнули от неожиданности, когда Шани спросил:
– Откуда приехал, горшечник?
Привратник испуганно захлопал глазами, предчувствуя, видимо, что будет крепко наказан за то, что не смог обеспечить покой столь высокой особы, а на горшечника вообще было жалко смотреть – видно, он решил, что его сейчас же поволокут в исправительный дом и подвесят на дыбе.
– Деревня Кучки, ваша милость, – пролепетал он. – Лошаденка вот бестолковая, да телега моя старая… я уж и так и этак… а она… вот…
– Держи, – и Шани кинул вниз кошелек. – За побитый товар. А ты, Марушка, даже не думай что-то оттуда взять.
Привратник покраснел и насупился – ясно было, что, увидев летящий вниз кошелек, он уже успел помечтать о том, как отберет у глупой деревенщины определенную долю – да что там долю, все отберет. Горшечник же готов был пуститься от радости в пляс.
– Ах, ваша милость… Спасибо вам!.. Уж буду Заступника молить за вас и детям своим закажу…
– Вот и ладно, езжай с моим благословением. Марушка! Иди к будочнику, пусть улицу расчистит. Мне с утра ехать к государю.
Марушка вздохнул. Он уже устал стоять под дождем, а разбирать вместе с наверняка пьяным в дымину будочником черепки ему не хотелось. И селюк этот тупой… чего б ему стоило возле тещиного дома перевернуться? Там государевы люди дежурят, вот им бы и убирать всю эту дрянь, все равно ничем не занимаются и рожи наели шире некуда. А еще бы лучше он с моста перевернулся и поплыл бы по речке Шашунке неведомо куда. За этими размышлениями привратник и не заметил, как запустил руку в уже развязанный горшечником кошель и принялся изымать серебро в свою пользу.