Хозяин Волшебной Лавки (СИ) - Розин Юрий (читать книги без .TXT, .FB2) 📗
— Пётр Алексеевич, я ценю прямоту. Но зачем мне принимать ваши правила? Вы владелец маленькой лавки на набережной. Когда-то это была лавка самого Апостофина, но это было давно, да и вы — не он. Я уважаю вас, и говорю это без иронии, но уважение — это слабый аргумент в переговорах.
— А что насчет, например, вашего соглашения с купцом Шаховым? — улыбнулся я. — Это достаточно сильный аргумент в переговорах?
Улыбка Виктора не исчезла. Но за долю секунды перестала быть живой. Она осталась на лице, сохранила форму, но потеряла ту лёгкость, которая делала её настоящей.
Виктор не спросил «откуда вы знаете». Не спросил «что ещё вам известно». Он встал, спокойно, без суеты, нажал на рычажок на светильнике, открыл фальшьпанель. Скрываясь от меня за ней открыл сейф, достал записную книжку, перелистал. Положил на место.
Потом, судя по возне, проверил стопку писем. Щелкнула шкатулка. Он запер сейф, закрыл панель, повернул рожок.
Я сидел и смотрел. Виктор вернулся за стол и сел. Улыбки больше не было.
— Красивый трюк, — проговорил он. — На что еще вы способны?
— Вы можете попытаться выяснить это, — пожал я плечами. — Но не думаю, что жизни пары хозяев захудалого трактира вам важнее вашей репутации.
Виктор помолчал, глядя на закрытую панель.
— Вы снова меня удивили, Пётр Алексеевич. Мне стоит перестать вас недооценивать.
— Стоит, — согласился я.
Виктор откинулся на спинке стула. Впервые с момента нашего знакомства его поза изменилась: он позволил себе сесть свободнее.
— Но вы понимаете, что это не конец нашей партии, — сказал Виктор. — Это отсрочка хода.
— Понимаю, — кивнул я. — Играйте свою партию. Я буду играть свою. Когда вы сделаете мой нынешний аргумент слабым, уверяю, я найду новый. Только и всего.
Виктор смотрел на меня. Серые глаза, ровный свет лампы, тишина большого дома вокруг. Я ждал.
— Хорошо, — сказал он. — Принимаю. Непричастные остаются за пределами доски. Но предупреждаю: доска шире, чем вы думаете.
— Посмотрим, — сказал я. Встал, одёрнул жилет. — Спокойной ночи, Виктор Петрович.
— Спокойной ночи, Пётр Алексеевич, — ответил Виктор. — В следующий раз предупреждайте о своем визите заранее. У меня бывает приличный чай. Но, к сожалению, не сегодня.
Я вышел, не оборачиваясь. Слуга проводил меня до парадной двери, молча, как и вёл. На крыльце я остановился на секунду и вдохнул ночной воздух. Руки были холодными, хотя вечер был тёплым. Стражник у ворот молча открыл створку ворот и молча закрыл за мной.
На Вязовой улице было тихо.
— Лавка.
[Я здесь, милый.]
— Он согласился.
[Я слышала. Ты его напугал.]
— Не напугал. Заставил считаться.
[Он опасный человек.]
— Знаю. Но сейчас у нас есть договорённость. Посмотрим, сколько она продержится.
Я свернул на Широкую, прошёл мимо закрытых лавок и тёмных витрин. На перекрёстке у аптеки дремал извозчик, привалившись к козлам. Лошадь стояла неподвижно, опустив голову.
— Лавка. Можно спросить?
[Конечно.]
— Как бы поступил Апостофин? На моём месте.
[Хозяин не оказывался и не оказался бы на твоём месте. Он был архимагом. Люди боялись его, а те, кто не боялся, уважали настолько, что результат был тем же. Никто не стал бы жечь его квартиру или подсылать шпионов.]
— Ну он ведь столько прожил в тебе после того как создал. Вы, наверное, успели обсудить все на свете. Ты не можешь предположить, что бы он сделал?
Лавка молчала так долго, что я подумал, не обидел ли её вопросом.
[Мы почти не разговаривали.]
Я замедлил шаг.
— Это как?
[Он создал меня. Наделил разумом, чтобы я помогала ему с работой: следила за помещением и хранила предметы, поддерживала защитные контуры. Я выполняла его приказы, и он был доволен. Но за пределами приказов мы не разговаривали. Иногда он произносил «хорошо» после выполненной задачи. Иногда «достаточно». За все годы, что он прожил во мне, я могу пересчитать наши полноценные разговоры по пальцам одной руки.]
Я шёл по набережной Широкого протока. Вода внизу чернела, отражая фонари рваными пятнами.
— Он создал тебя. Дал тебе разум, память, чувства. И не разговаривал с тобой.
[Он не считал, что ему нужно.]
Я шёл и молчал. Фонари покачивались на ветру, по воде бежала рябь. В прошлой жизни я знал таких людей. Павел Кравченко, живший этажом ниже нас, заводил собаку за собакой и ни одну не погладил ни разу. Катя говорила ему: «Зачем ты заводишь пса, если он тебе не нужен?» Он пожимал плечами. Но собаки любили его всё равно, потому что не знали, что бывает иначе.
— А ты?
[Я долго не понимала, что мне чего-то не хватает. Он был единственным хозяином, которого я знала. Потом пришла Рита, и с ней было теплее, но Рита никогда, даже после смерти хозяина, не осмеливалась выходить за очерченные им рамки.]
Я молчал. Свернул с набережной на Купеческую, потом на мост через Тихий канал.
— Хочешь сказать, что он все эти годы называл тебя просто «Лавка»?
[Он вообще не обращался ко мне по имени. Он говорил: «Свет в кабинете». «Запечатай дверь». «Доступ в третью секцию».]
Впереди, за мостом, виднелся жёлтый фонарь на набережной Тихого канала. Дом семь. Я перешёл мост, остановился на середине, облокотился на перила. Вода внизу тихо плескалась о каменные быки.
— Это не дело, — сказал я.
Часы тикали в кармане. Я остал их, сжал в ладони. Набережная была пустой, только вода и фонарь, и тёплые стены дома, за которыми жило существо, прождавшее собеседника больше ста лет.
— Лавка, тебе нужно имя. Настоящее. Ты не инструмент и не здание.
[Милый…]
— Ты не против быть Ладой?
Глава 27
Часы тикали в ладони. Я стоял на мосту через Тихий канал и ждал.
[Лада.]
Одно слово.
[Лада. Мне нравится, милый. Мне очень-очень нравится.]
— Хорошо, — сказал я.
[ Скажи ещё раз. Пожалуйста.]
— Лада.
[Да. Это я.]
Я убрал часы в карман и пошёл к дому. Мост остался позади, набережная тянулась пустой полосой вдоль канала. Шаги звучали гулко на камне. Было тепло и горько одновременно: тепло от того, что у неё теперь есть имя, горько от того, что сто с лишним лет его не было.
Фонарь у двери горел ровно, дверь была заперта. Достал ключ, повернул, вошёл. Колокольчик не звякнул: Лада придержала язычок, чтобы не будить Асю и Сему.
В торговом зале было темно и тихо. Пахло деревом и старой бумагой, привычный запах, ставший за эти месяцы домашним. Лиза в раме на стене не шевелилась.
Я поднялся по винтовой лестнице на второй этаж, ступая осторожно, чтобы металл не звенел под ногами. Прошёл по коридору мимо закрытых дверей. Из-за двери Семы доносился привычный храп.
На кухне зажёг лампу, поставил чайник на плиту. Сел за столик у окна и стал ждать, пока закипит. За окном было темно, только канал поблёскивал внизу, и где-то на другом берегу горело одинокое окно. Стены кухни были тёплыми, пол под ногами тоже, и я снял ботинки, потому что ноги после четырёх часов ходьбы по мостовым просили об этом.
