Император Пограничья 24 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич (читать лучшие читаемые книги .txt, .fb2) 📗
Вот только…
Абсолют, оставленный без противодействия, сожрёт Детройт за неделю. Без Грандмагистра гарнизон Бастиона сможет замедлить процесс, растянуть агонию, не более. Четверть миллиона трупов шустро поднимутся в виде Трухляков и Стриг, после чего армия Бездушных под руководством Хлада превратится в силу, которую не остановят ни стены Бастионов, ни океан. Абсолют продолжит расти, как богами проклятая опухоль. Бездушные продолжат безудержно плодиться. Зов Абсолюта будет звучать, притягивая тварей со всего континента. Через год, может два, волна докатится до восточного побережья, хлынет через океан и доберётся до Содружества. До Угрюма и колыбели моего сына.
Сентиментальность тут была ни при чём — я просто умел считать на три хода вперёд. Угрозу нужно давить в зародыше, здесь и сейчас, пока она не выросла в нечто, с чем не справится никто.
Была и вторая причина, которую я формулировал для себя без прикрас. Из всех живущих на этой земле я единственный когда-то лично бился с Абсолютом. В первой жизни я убил Мора и то лишь потому, что знал повадки, тактику и слабые места твари. Любой другой Архимагистр будет бить наугад. Если я уеду, эти люди погибнут, потому что не понимают, с чем имеют дело, при том что сил у них, возможно, хватило бы. И это будет на моей совести.
Третья причина звучала приземлённо и достаточно эгоистично, зато честно. Если Детройт падёт, Угрюм потеряет единственного заокеанского поставщика высокотехнологичного оружия, с которым я почти навёл мосты. Месяц переговоров, инвестированных в этот процесс, и выстроенные отношения с Мари-Луиз сгорят безвозвратно. Мне нужен был этот город целым, поэтому я оставался и собирался биться за него.
Федот обернулся с переднего сиденья.
— Прохор Игнатьевич, подъезжаем.
Ворота резиденции Хранительницы распахнулись заранее. У крыльца, в полосе утреннего света, ждала сама Мари-Луиз Текумсе-Дюваль. Я отметил перемену ещё из машины. За те часы, что прошли с момента нашей беседы ночью, её лицо осунулось так, как обычно лица меняются за годы. Скулы обострились, под тёмными глазами залегли серые тени, губы сжались в линию. Медальон с силуэтом койота висел на прежнем месте, поверх наспех надетого платья. Бирюзовых бусин в волосах не было. Волосы перетянуты простой лентой, наспех и без привычной тщательности.
Я вышел из машины. Стефан остался внутри, слишком ослабевший, чтобы ходить самостоятельно.
— Хранительница, — произнёс я, встав перед ней на расстоянии шага.
— Князь, — ответила Мари-Луиз, и голос, обычно ровный и властный, прозвучал тише, чем я привык.
Я не стал тянуть.
— Соколовский мёртв, — сказал я. — Дезире Борегар арестован вашим спецназом, лаборатория уничтожена. Из портала, открывшегося в подвале казино, вышел Абсолют. Тварь закрепилась в кратере, окружила себя кольцом льда и расширяет зону влияния. Пока она закрепляется на месте, но это временно. Дальше начнётся планомерная экспансия.
Я излагал факты коротко, по одному, давая каждому время осесть в чужой голове. Мари-Луиз выслушала молча, не перебивая и не переспрашивая. Когда я закончил, она спросила одно:
— Что нам делать?..
В этот момент передо мной стояла не властная правительница. Секунду, может, две, я наблюдал потерянную женщину, которая осознала, что в её арсенале нет ни одного инструмента против угрозы подобного масштаба. Потом слабость ушла. Спина выпрямилась, подбородок приподнялся, потерянный вид исчез и передо мной снова стояла Хранительница Двух Огней. Мари-Луиз, следовало отдать ей должное, не тешила себя иллюзиями о масштабах собственной компетентности конкретно в этом вопросе.
— Три вещи немедленно, — ответил я. — Полная эвакуация небоеспособного населения. Введение военного положения. И экстренный созыв всех доступных Архимагистров и сильных Магистров из дружественных и нейтральных Бастионов. Без согласованной работы могущественных боевых магов Детройт падёт за неделю.
Лавалле, приехавший на одной из машин вместе с нами и до этого момента молчаливо слушавший, переменился в лице. Немолодой советник выглядел скверно: левая рука в шине после штурма казино, волосы растрёпаны, камуфляж в бурых пятнах. Он держался прямо, несмотря на перелом, и голос его звучал твёрдо.
— Хранительница не уполномочена принимать подобное решение в одностороннем порядке, — заявил Этьенн. — Военное положение, впуск иностранных войск в Бастион через порталы, принудительная эвакуация — это прерогатива Совета. Впускать в город толпу чужих бойцов политически опасно.
Я посмотрел на него долгим и тяжёлым взглядом, в котором читалось всё, что я думаю о его рекомендациях.
— Если тянуть резину, через пару дней Хранительнице будет не перед кем отчитываться, советник, — произнёс я.
Лавалле стиснул челюсти, и на скулах вздулись желваки. Я не дал ему вставить слово.
— Вы уже показали свою экспертизу минувшей ночью, — продолжил я тем же тоном, каким разговаривал с провинившимися воеводами в первой жизни. — Я предупреждал вас об усиленных бойцах Гильдии. Вы отмахнулись, сославшись на современное вооружение Бастиона. Результат: семнадцать похоронок. Если бы Хранительница не отдала приказ об отступлении, вы положили бы в землю ещё сотню. Вы не готовы к угрозе такого уровня, потому что никогда не имели с ней дела. Я — имел.
Этьенн побледнел. Скулы заострились, пальцы здоровой руки сжались в кулак, и я видел, как у него дёрнулся мускул на шее. Он хотел ответить. Чертовски хотел. Его прямо распирало от желания. Мне были знакомы подобные люди. Упёртые, как бараны, военные, привыкшие командовать на своей территории и болезненно воспринимающие чужую правоту, особенно когда на ошибки им указывают публично. Советник промолчал. Собственные промашки отняли у него какое-либо право на возражения.
Мари-Луиз не стала тратить время на утешение подчинённого. Повернулась к Лавалле и произнесла негромко, на языке оттава, три фразы. Суть её короткой речи сводилась к тому, что если он ещё раз откроет рот не по делу, будет долбить лопатой лёд на Аляске.
Затем она начала отдавать приказы.
— Личным указом объявляю режим чрезвычайного положения, — сказала она ровно, обращаясь одновременно ко мне, к Лавалле и к караульным за спиной. — Советник Лавалле, переведите гарнизон в режим повышенной боевой готовности. Совет будет уведомлён в положенные сроки. Совещание по оперативной обстановке состоится через четыре часа, в моём кабинете. Ночь была долгой, нам всем стоит сомкнуть глаза до тех пор.
Лавалле коротко поклонился, развернулся и ушёл, прижимая пострадавшую руку к телу. Хранительница проводила его взглядом и посмотрела на меня.
— Четыре часа, князь, — повторила она. — Я пришлю за вами.
Мне отвели ту же комнату в гостевом крыле. Федот помог мне подняться по лестнице, потому что левая нога от бедра до колена отзывалась тупой болью при каждом шаге, а левый бок, стянутый металлическими швами Железной крови, казался деревянным. За дверью я опустился на край кровати и впервые за много часов посмотрел на себя.
Зрелище было скверным. Одежды не осталось — Соколовский оживил ткань заодно с панцирем из Костедрева, обратив и то, и другое против меня, и я сорвал с себя обе вещи прямо в ходе боя. На мне были запасные армейские штаны, одолженные кем-то из гвардейцев по дороге, и чужая куртка поверх голого торса. Под курткой моё тело напоминало карту неудачного вскрытия. В плече, чуть ниже ключицы, темнела борозда от костяной иглы Соколовского, стянутая тонкой металлической нитью, проросшей сквозь стенки сосудов. На бедре, под штаниной, ощущался глубокий канал, оставленный шипом, дошедшим почти до кости. Левый бок выглядел хуже всего: широкий рваный провал в межрёберной мускулатуре, откуда я вырвал корень ожившего Костедрева вместе с куском мяса размером с ладонь. Металлические скобы стягивали края раны, не давая мышцам разойтись, однако каждый вдох отдавался в рёбрах сосущей болью. В животе, ниже пупка, сидел ещё один такой же провал, поменьше, а на спине от лопаток до поясницы мелкие отростки Костедрева добрались до самого позвоночника, прежде чем я успел их обезвредить. Их обломки оставались внутри, замурованные тонкой стальной сеткой Железной крови, отсечённые от живых тканей, но ощущавшиеся при каждом движении как горсть вбитых гвоздей.
