Император Пограничья 24 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич (читать лучшие читаемые книги .txt, .fb2) 📗
Представители Детройта застыли. Все они видели Бездушных и знали, как обращаться с поднявшимся Трухляком или бить Стриг, однако темп, с которым только что мёртвый коллега встал и повернул к ним пустое лицо, пробил даже их натренированную выдержку. Молодой шаман в выбритыми висками отступил на шаг, потом ещё на шаг, вцепившись в рукоять церемониального ножа, и лицо у него ходило ходуном.
Среди поднимающихся я с горечью узнал двоих. Митрофан вставал у самой кромки воронки неуклюже, словно подвернул ногу, а Захар поднимался чуть дальше в стороне.
— Федот?.. — процедил я.
— Виноват, князь, — отозвался командир гвардии, не отводя глаз. — Я их выставил у казино. Просил доложить, если объявишься сам и прикажешь идти на нижние этажи. Оба попали под атаку…
Зубы у меня скрипнули коротко и отчётливо. Я поднялся с колен, потянулся рукой к мечу и тут же отвёл её прочь, потому что Фимбулвинтер превратил бы тела в ледяную крошку. Обоих бойцов я знал ещё со второго созыва, когда они вошли в группу из двадцати людей, прошедших комплекс улучшений под руководством Зарецкого. Они шли со мной от Угрюма, через Гон, штурм баз Гильдии, Гаврилов Посад и Минск. Оставлять их в таком виде я не собирался ни одной лишней минуты.
Митрофан услышал мои шаги. Гвардеец повернул голову, и я увидел знакомый шрам у переносицы, который по словам самого бойца, он когда-то получил в драке возле трактира в Сергиевом Посаде. Вокруг шрама теперь зияли чёрные провалы вместо глаз, и лицо, навеки лишённое эмоций, не узнало меня. Тем не менее, Трухляк сделал медленный качающийся шаг навстречу. Пока что без всякой агрессии.
Митрофан этим летом женился на племяннице старосты Прокопа, и я лично распорядился выдать ему из казны денежный подарок по этому случаю. Захар собирался к зиме перевезти из Твери мать с младшей сестрой, и подъёмные на этот переезд проходили через мою канцелярию ещё на прошлой неделе. Оба узнавали меня по шагам в коридоре и мгновенно угадывали моё настроение во время совещаний, а сейчас оба замерли на потемневшем гравии пустыми оболочками только потому, что я привёз их на другой конец мира и втянул в дело, к которому им вообще не следовало приближаться.
В груди поднялось что-то тяжёлое и беспросветное, и я придушил это раньше, чем оно успело дойти до лица. Время для сожалений у меня будет позже, наедине и за закрытой дверью, а здесь меня ждала работа, которую никто, кроме меня, не сделает.
Ближайший Трухляк качнулся ко мне, растопырив руки, но я уклонился и положил ладонь ему на лоб у самой границы волос. Холодная на ощупь кожа уже не имела отношения к Митрофану. Из ладони я выпустил тонкую металлическую иглу длиной в ладонь и повёл её внутрь, через кость, прямо в участок мозга, где у обычных Бездушных формируется зачаточный кристалл Эссенции. Через долю секунды игла отыскала нужную точку и вытянула кристалл наружу через тот же канал. Белая горошина легла мне в ладонь, ещё тёплая, а тело Митрофана осело на колени и повалилось набок, как мешок.
Вскоре упокоился и Захар.
— По машинам, — сказал я негромко, не оборачиваясь. — Забрать тела. В Детройте сжечь, прах собрать в урны. Вернём семьям.
Гвардейцы молча подобрали обоих. За спиной я слышал короткое, придушенное дыхание Василисы и ровный, рабочий выдох Федота, когда тот выпрямлялся. О том, насколько у меня самого напряжены жилы на шее, я узнал только когда заставил себя расслабиться.
— Прохор, это не твоя вина.
— Знаю.
— Не знаешь. Иначе сейчас бы не корил себя за их смерти.
Я повернулся к ней. Княжна смотрела не на тела и не на воронку, а строго мне в лицо, и мне понадобилось некоторое усилие, чтобы ответить спокойно, убрав из голос холод:
— Василиса. Не сейчас.
Она тяжела вздохнула и собралась продолжить спор. Упрямая, как и всегда.
Звук пришёл из-под обломков в тот момент, когда первое тело клали в кузов. То, что донеслось из-под обломков, не было звуком в привычном его смысле. Это не походило на вой, рёв, крик или стон. Для подобного у людей просто нет нужного слова, потому что услышал я его не ухом, а самой душой.
Все трое шаманов Лавалле повалились на колени. Молодой парень зажал уши руками в бесплодной попытке остановить происходящее, и из-под пальцев у него выступила тёмная кровь. У второго хлынуло из ноздрей. Мои гвардейцы, привыкшие за последние два года к каждому виду нежити, тоже сгибались, придерживая затылки и виски, однако оставались на ногах. Маршан, связанный на земле в стороне, поднял голову и прислушался с любопытством, а его улыбка стала шире, хоть и окрашена кровью.
Перед внутренним моим взором почти моментально развернулась картина: мир, в котором прекратилось всё движение. Океан без волн, замёрзший до самого дна. Небо плотное, как литое стекло. Бесконечная белая равнина, укрытая ледяными торосами до самого горизонта. Солнце, исчезнувшее из памяти настолько давно, что даже самого слова «свет» больше не осталось в этом мире. Царство вечного холода, который был старше любой звезды и самой первой искры, из которой родилось тепло. На его фоне жизнь казалась досадной ошибкой материи, коротким недоразумением между двумя вечностями энтропии.
Подобно тому, как это случилось во время встречи с предыдущим Абсолютом, я понимал, не зная откуда, что это имя. Оно возникло в моей голове одновременно со звуком, и каждый человек на дворе услышал его одинаково: Хлад.
В подтверждение этого от воронки начала растекаться волна льда. Тонкая корка пошла стремительно и в считанные секунды накрыла брошенные машины, мёртвые тела, остатки клумб и гравий. Под ногой у молодого шамана камень схватило коркой раньше, чем тот успел отдёрнуть стопу, и парень закричал, оторвал ботинок и оставил на льду половину подошвы вместе с кожей. Воздух вокруг сразу потяжелел, во рту возник металлический привкус.
Я отметил ещё одно отличие от обычной нежити. Бездушные чаще всего безмолвны, и звук издают только те, в ком сохранились зачатки личности, как у Жнеца, или большая её часть, как у Кощея. Абсолют звучал так, что становилось ясно: с той стороны Грани его слышат, и сейчас он зовёт своих «друзей». Зов уходил вверх, в небо над Великими озёрами, и одновременно ушёл под землю, в направлении портала, который сейчас ощущался, как тёмный бездонный колодец.
— Отходим! — заорал Лавалле, сорвав голос. — Отходим, мать вашу! Живее!
Машины Бастиона тронулись с пробуксовкой. Лёд под колёсами скрипел, гравий летел из-под покрышек веером, и первые два внедорожника гарнизона выбрались на трассу, оставив за собой клочья примёрзшей резины. Кортеж нашей делегации стартовал следом. Машина со мной, в которой Федот разместил пленника на заднем сиденье, ушла со двора первой, Во вторую села Голицына с Сигурдом, а третья замыкала колонну, и в её кузове, под тентом, лежали тела двух гвардейцев и связанный учёный.
Отступление превращалось в бегство, и я не делал вид, что это нечто иное. Война только что перешла на новый уровень, в котором численность гарнизона не имела ни малейшего значения, а размышлять о том, какие именно ходы у меня остались, я собирался позже, в Детройте.
В машине я, наконец, перевёл свой взгляд на пленника. Он лежал на заднем сиденье, накрытый армейской курткой по плечи: худой человек лет тридцати, с длинными тёмными волосами и неровно остриженной бородой, в которой запутались крошки бетона, с ввалившимися щеками и закрытыми глазами. На горле его до сих пор находился аркалиевый ошейник.
Лицо узника я разглядывал пристально, заново скользя взглядом по каждой черте, и ни одной знакомой не нашёл. Это было разумно: тот, кого Соколовский выбрал жертвой ритуала, мог оказаться кем угодно — последним наследником вырезанного боярского рода, носителем уникального Таланта, ребёнком, украденным в Содружестве двадцать лет назад и выращенным в подвале, любым одарённым из глубокой провинции, попавшим в неудачное время в неудачное место. Каждая из этих версий совпадала с почерком Гильдии.
Раны на теле незнакомца действительно затягивались. Иглы и трубки ритуала вырвали при освобождении куски плоти, кровь шла обильно, я видел это собственными глазами в подвале, однако к моменту посадки в машину края уже сошлись, и мокрая красная кайма затянулась тонкой розовой плёнкой новой кожи. Я приподнял куртку у плеча. На месте глубокого прокола, который я застал в ритуальном зале, кожа выглядела моложе соседней, более гладкой, без волос. Тело при этом оставалось истощённым: рёбра проступали отчётливо, на ключицах кожа лежала почти прозрачным слоем, мышцы на руках были высушены, как у человека, проведшего год на четверти рациона.
