Хозяин Волшебной Лавки (СИ) - Розин Юрий (читать книги без .TXT, .FB2) 📗
[Резцы стоят минимум три тысячи. Ты сейчас украл их на глазах у всего зала.]
— Не украл. Купил по рыночной цене невежества, — беззвучно ответил я.
К четырехсотому лоту я потратил чуть больше шестидесяти тысяч и набрал девяносто три наименования. Самые ценные лоты, как всегда, оставляли напоследок, но мне с моим бюджетом на них было плевать, так что я без стеснения забрал почти четверть «швали». Монокль шёл под номером четыреста сорок семь. Я ждал.
— Лот номер четыреста сорок семь, — объявил аукционист. — Монокль в серебряной оправе. Происхождение не установлено. Стартовая цена — две тысячи рублей.
Я не поднял руку сразу, подождал три секунды. Тишина. Никто не торопился. Я уверенно сделал ставку.
— Две тысячи, — зафиксировал аукционист. — Кто больше?
Тишина. Аукционист оглядел зал.
— Две тысячи — раз…
— Две пятьсот.
Голос раздался слева. Я повернулся.
Мужчина. Лет пятидесяти пяти, может шестидесяти. Плотный, с круглым лицом, аккуратно подстриженными бакенбардами и маленькими глазами, утопленными в складках. Сюртук дорогой, тёмно-коричневый, с бархатным воротником. На голове котелок, который он не снял, войдя в зал. На мизинце перстень с камнем.
— Три тысячи, — сказал я.
Мужчина в котелке даже не повернул головы.
— Три пятьсот.
Методичный. Не торопится, не нервничает. По крайней мере пока.
— Четыре тысячи, — сказал я.
— Четыре пятьсот.
[Пётр…]
— Пять тысяч.
— Пять пятьсот.
Зал притих. Те, кто оставался, повернулись к нам. Аукционист переводил взгляд справа налево.
Я посмотрел на мужчину в котелке. Он сидел прямо, руки на коленях, лицо спокойное. У таких бюджет обычно определён заранее, и они не выходят за него. Вопрос: где его потолок.
— Шесть тысяч, — сказал я.
— Семь, — ответил мужчина.
Впервые он перескочил через шаг. Значит, нервничает. Или хочет показать, что не нервничает. И то и другое полезная информация.
— Восемь.
— Девять.
— Десять тысяч.
Круглое число. Психологический барьер. Мужчина в котелке помедлил, впервые за весь торг. Полсекунды, не больше, но я заметил.
— Одиннадцать, — сказал он.
Чёрт. Не сломался.
[Пётр, мы можем обойтись…]
— Тихо, — ответил ей шепотом, а затем громко сказал на весь зал. — Двенадцать тысяч!
— Тринадцать.
— Пятнадцать, — продолжал я.
Мужчина в котелке повернул голову, впервые за весь торг, и посмотрел на меня. Пытался понять, блефую ли.
Я смотрел на него спокойно.
— Шестнадцать, — сказал мужчина.
— Восемнадцать.
— Девятнадцать.
— Двадцать тысяч, — перебил я ставку.
Зал молчал. Аукционист тоже молчал: видимо, такие торги за монокль неустановленного происхождения были в его практике нечастым событием.
Мужчина в котелке побарабанил пальцами по колену. Перстень мягко стукнул по ткани. Потом:
— Двадцать и пять сотен.
Двадцать тысяч пятьсот. Он перешёл на мелкие шаги. Верный признак потолка: человек, у которого ещё есть запас, не мельчит.
Мне нужно было его сломать. Прямо сейчас.
— Двадцать пять тысяч, — сказал я.
Голос у меня был скучающий, словно я называл цену на хлеб. Но двадцать пять тысяч от тридцати четырёх, это девять тысяч остатка. Если он ответит…
Мужчина в котелке сжал губы. Потом:
— Двадцать пять… пятьсот.
Живучий, зараза.
— Тридцать тысяч, — сказал я.
Безрассудный, нерациональный, и именно поэтому эффективный рывок. Когда соперник видит, что ты скачешь через ступени, он не знает, где у тебя кончается лестница.
Мужчина в котелке не ответил.
Секунда. Две. Три.
— Тридцать тысяч — раз, — сказал аукционист.
Мужчина смотрел на свои руки.
— Тридцать тысяч — два.
Мужчина поднял голову, посмотрел на меня с выражением злобы и обиды, но ставку так и не поднял.
— Тридцать тысяч — три. Продано!
Молоток стукнул о кафедру. Я выдохнул коротко, через нос, так, чтобы никто не заметил.
Мужчина в котелке поднялся, одёрнул сюртук и вышел из зала, не оглянувшись.
[Ты его получил!]
— Получил, — тихо ответил я. Так, чтобы моих разговоров с Лавкой никто не слышал.
[Пётр… Тридцать тысяч. Это почти всё, что у тебя было.]
Голос Лавки звучал иначе. Не радостно, а виновато.
Я пожал плечами, поднимаясь с места. Больше мне здесь было нечего делать.
— Мы закупились на шестьдесят тысяч товаром, который можно перепродать втрое и монокль, который стоит больше, чем всё это вместе. Четыре тысячи в кармане, на первое время хватит. Деньги это бумажки, они возвращаются.
Лавка молчала несколько секунд. Потом, тихо, почти шёпотом ответила:
[Спасибо, милый.]
Я забрал монокль у регистрационного стола. Серебро было прохладным, линза идеально чистой. Цепочку я продел в петлю жилета. Монокль лёг в нагрудный карман.
А вот перевезти девяносто три наименования из дома покойного коллекционера на Набережную Тихого канала оказалось задачей нетривиальной.
Извозчик, широкоплечий мужик с усами и крытой повозкой, посмотрел на ящики, посмотрел на меня, назвал цену в три раза выше обычной и был совершенно прав. Мы загрузили коробки, свёртки и мешки, я сел рядом с ним на козлы (в повозке места не осталось), и мы тронулись.
По дороге я мысленно считал. Тридцать тысяч за монокль. Шестьдесят за остальной товар. Четыре в кармане минус извозчик. Итого чуть больше трёх тысяч свободных денег. Не густо, но и не пусто.
Быстро мы, конечно, не отобьемся, но то, что я закупил, не портилось и не тухло, так что рано или поздно все вложенное вернется к нам с огромными процентами.
Повозка тряслась по мостовой. Ящики позвякивали. Солнце стояло ещё высоко, но уже начинало клониться к крышам.
Ася встретила нас у двери.
— Это всё — наше? — спросила она, удивленно глядя на ящики.
— Да, наше, — спокойно кивнул я.
— Сколько тут всего?
— Около сотни наименований. Давай заносить, потом разглядывать будешь.
Следующие четыре часа мы таскали, распаковывали, раскладывали и каталогизировали. Ася работала быстро и молча, изредка задавала вопросы, но в основном справлялась сама. Она уже знала лавку достаточно, чтобы понимать, что куда ставить: расходники на нижние полки, мелкие артефакты на средние, ценные на верхние, под присмотр.
Я диктовал, сверяясь с выданной накладной. Ася записывала в тетрадь аккуратным почерком, с номерами, ценами и краткими описаниями.
— Лупа тройная, латунь. Набор линз, четыре штуки. Шкатулка-накопитель, резная крышка, рабочая. Компас с двойной стрелкой — одна на север, вторая на ближайший источник маны…
[Очень хорошо. Я чувствую каждый предмет. Нулевой класс дает совсем немного, но их тут несколько десятков, да и артефактов мы несколько закупили. Знаешь, на что это похоже? Как будто меня кормят после долгого голода. Я невероятно рада!]
— Лавка довольна, — передал я Асе.
— Я тоже довольна, — сказала Ася, оглядывая полки. — Впервые мы выглядим как настоящая лавка, а не как склад на ликвидации.
К вечеру все девяносто три наименования стояли по местам. Полки были заполнены где-то на половину.
Ася ушла наверх переодеться и привести себя в порядок после четырёх часов работы с ящиками. Я остался внизу. Достал монокль из нагрудного кармана. Повертел в пальцах. Ничего необычного на вид.
Поднёс к глазу без подготовки, просто так, как поднимают лупу.
