Повод к вызову. Скорая приезжает ко всем - Фарг Вадим (библиотека книг .TXT, .FB2) 📗
Три исчезнувшие ампулы. Чужой след в машине. Новый сотрудник, которого нельзя перевести до окончания проверки.
Если бы я верила в совпадения, жить было бы спокойнее. Но ведьм, верящих в совпадения, обычно рано хоронят и очень долго переоформляют.
– Человек? – тихо спросила я у Саныча.
Он снова принюхался и нахмурился.
– В основном.
Костя быстро записал что-то в блокнот. Я выдернула лист прежде, чем он успел его закрыть.
На бумаге аккуратным почерком было выведено: «Первый рабочий день. На скорой не хватает лекарств. Водители определяют это по запаху».
– Очень смешно, – сказала я.
– Это не для публикации. Я так запоминаю.
– Личные записи опаснее публичных. Их читают внимательнее.
Я смяла лист, сунула в карман и захлопнула дверь. Рация немедленно ожила:
– Тринадцатая, вы выехали? Пациенту хуже, родственники перезванивают.
Я взяла трубку.
– Выехали. Пусть откроют подъезд и уберут собаку, если есть.
Саныч завёл двигатель. «Газель» содрогнулась, кашлянула и после некоторого внутреннего обсуждения признала себя транспортным средством. За воротами лежала обычная летняя Москва с её горячим асфальтом, зелёными дворами, пробка с самого утра и люди, которым непременно становилось плохо там, куда нельзя подъехать или подняться.
Костя сел напротив меня и затянул ремень, по его виду можно был сказать, что он готов. Такие лица я видела часто. Обычно готовность держалась до первого грязного подъезда или агрессивной родственницы, встречающей бригаду словами: «Мы вас сорок минут ждём, а он пока в магазин пошёл».
Машина вырулила на улицу. Костя придержал укладку на повороте, и я неожиданно подумала, что, возможно, он не совсем безнадёжен. Мысль была преждевременной и потому неприятной.
В кармане куртки вдруг стало влажно. Я достала смятый листок. По бумаге расползалось круглое мокрое пятно, хотя пальцы у меня были сухими. В его центре на секунду проступила цифра три.
Потом исчезла.
Я сложила лист вчетверо и убрала обратно. Костя заметил движение, вопросительно посмотрел на меня, но промолчал.
Вот это уже было полезное профессиональное качество.
А объяснительную о самопроизвольно промокшей бумаге всё равно никто бы не принял.
Глава 2. Пульса нет, но ты живой
Мы подъехали на адрес. Женщина в сиреневой футболке махала нам обеими руками посреди двора, плотно забитого машинами. Завидев «Газель», она бросилась наперерез и встала прямо перед капотом. Саныч остановился в полуметре от неё, посмотрел поверх руля и негромко заметил:
– Место для встречи выбрала удачное. Ещё полшага и повод к вызову стал бы двойным.
– Она волнуется, – сказала я.
– Я тоже волнуюсь, Татьяна Сергеевна. Но лучше это делать не под колёсами.
Женщина дёрнула боковую дверь прежде, чем мы открыли её изнутри.
– Скорее, пожалуйста! Он там лежит, весь белый, дышит через раз! Я уже сорок минут жду!
На диспетчерском планшете прошло одиннадцать минут. Родственники измеряют время не часами, а чувством вины: чем дольше человек терпел до звонка в скорую, тем медленнее, по его мнению, едет бригада.
Пока Костя выгружал кислород и кардиограф, я выяснила, что лежит муж сестры, Виктор Андреевич, у которого «то ли сердце, то ли давление», а квартира находится на пятнадцатом этаже. Но номера квартиры она не помнила, всегда заходила так. Так только сегодня приехала в гости.
Она растерянно оглядела четыре одинаковые двери подъезда и указала сразу на две. Саныч прикрыл глаза, втянул носом воздух и сообщил:
– Третий подъезд.
Костя посмотрел на него с уважением.
– Александр Николаевич, вы по запаху определили?
– По коврику, – невозмутимо ответил Саныч. – У третьего подъезда сиреневый. Под футболку подобран.
Костя остался стоять столбом, не поняв юмора. Женщина сверилась сначала с собственной грудью, потом с ковриком и обрадовалась:
– Точно, третий!
– Дедукция, санитарная тревожность, – сказала я Косте. – Не всякая загадка на скорой требует лабораторного подтверждения.
Кодовый замок не работал, а дверь открывалась только после четвёртого рывка и крепкого выражения. Саныч справился одним движением и без выражений, чем не могло не радовать.
На лифте висела табличка «ВРЕМЕННО НЕ РАБОТАЕТ». По слою пыли было видно, что временность уже окончила школу и отслужила в армии. Костя задрал голову, посмотрел на лестницу, затем на баллон в руке.
– Пятнадцатый этаж, да?
– Если пациент не спустился навстречу, – подтвердила я.
Родственница испуганно замотала головой:
– Он не может, он же лежит!
– Пациенты умеют удивлять. У меня один гражданин с переломом обеих ног лично вышел показать, где припарковаться. Упал и обеспечил травматологии перевыполнение плана.
На третьем этаже Костя ещё шёл бодро. На шестом перестал расспрашивать женщину о симптомах. На девятом форма потемнела между лопатками, а дыхание участилось.
– Запоминайте, Лапшин, настоящий героизм начинается там, где заканчивается лифт.
Саныч поднимался впереди с дефибриллятором, второй укладкой и складным креслом. Не запыхался даже из вежливости. На вопрос Кости, занимался ли он тяжёлой атлетикой, ответил, что в молодости приходилось, по хозяйству. Уточнять, какое хозяйство требовало таскать медицинское оборудование на пятнадцатый этаж без изменения частоты дыхания, Костя не стал.
На двенадцатом за дверью залаяла маленькая собака и Саныч остановился.
– Не наша квартира, – напомнила я.
– Знаю. Но она провоцирует нас.
Он ещё секунду смотрел на глазок. Глазок смотрел в ответ. Потом Саныч всё-таки пошёл дальше, а за дверью обиженно взвизгнуло.
В сто сорок седьмой нам открыла молодая женщина с белым от тревоги лицом. За её спиной стоял мальчик в домашних шортах и снимал нас на телефон. На пороге лежали три пары войлочных тапок с ромашками.
– Вы обувь снимать будете? – спросила хозяйка, нервно теребя край футболки.
– Обязательно, – пообещала я. – Сразу после того, как ваш муж перестанет умирать. Если не перестанет, придётся сегодня не снимать.
Она молча отступила. Костя всё же старательно вытер подошвы о коврик. Хороший мальчик. Ну ничего, после пятого выезда исправится.
Виктор Андреевич лежал на кухне между столом и холодильником. Окно было закрыто, шторы задёрнуты, на газу грелся чайник, хотя за окном стояло плюс двадцать восемь. Пациент оказался худым, длинным, с резкими скулами и кожей цвета штукатурки. На вид ему было около шестидесяти, если паспорт составлял оптимист.
Он оставался в сознании и был раздражён, что мне понравилось, потому что для раздражения нужен некоторый запас сил.
– Зачем вы всех сюда привели? – спросил он у родственницы, приподнимаясь на локте. – Я просил никого не вызывать.
– Ты упал, Витя!
– Я не упал, а прилёг. Спину прихватило.
– На линолеум прилёг? В брюках?
Я прервала семейную диагностику и спросила о боли. Виктор Андреевич прижал ладонь к середине груди. Там давило уже около двух часов и не хватало воздуха. Лена, та самая женщина со двора, тут же сообщила, что «не такой» он ещё с ночи. Утром уронил чашку, потом сидел на полу в ванной.
– Сейчас разберёмся, какая именно часть семейной жизни вызвала боль в груди, – сказала я, опускаясь рядом. – Лапшин, снимайте ЭКГ. Саныч, разберитесь со шторами.
При слове «шторы» Виктор Андреевич дёрнулся сильнее, чем при упоминании стационара.
– Открывать не надо. Наоборот, закройте плотнее.
Саныч молча поправил край, через который на линолеум падала полоска солнца. Пациент следил за ней так, словно свет был смертельной угрозой.
Костя надел перчатки и начал ставить электроды. После лестницы пальцы у него слегка дрожали, но работал он правильно. Виктор Андреевич отказался снимать майку и заявил, что боль в груди ещё не повод участвовать в конкурсе красоты. Костя не смутился и спокойно объяснил, что через одежду ЭКГ не снимают. Первый сложный вызов, пятнадцатый этаж, скандальный больной, а голос у парня не сорвался. Я это отметила, но хвалить не стала. Раннее одобрение сильно портит молодых сотрудников.
