Огнерожденный - Афанасьев Роман Сергеевич (читаем книги TXT) 📗
На повороте Фарах подскользнулся, но удержался на ногах. Не останавливаясь, он свернул за угол, и со всего маха налетел на человека, одетого в черный шерстяной плащ. Подмастерье еще успел подумать, что это засада, и его тут ждали. А потом его схватили за руки, дернули в сторону и ударили по затылку. Боль пронзила голову, отдалась в сердце, перед глазами все закружилось, и оглушенный Фарах упал. Его ударили еще несколько раз, а потом его тело обожгло ледяным дыханием темного колдовства. Подмастерье почувствовал себя так, словно его окунули в ледяную воду. Мышцы свело судорогой, руки и ноги перестали слушаться. В голове разом стало пусто. Даже мысли ворочались лениво и тяжело, словно сонные рыбы подо льдом. Глаза закрылись и не хотели открываться.
Он не потерял сознания, его оглушили, но и только. Фарах даже попытался сопротивляться, но напрасно. Замерзшее тело не слушалось. В отчаянье он попытался воззвать к Энканасу но сил не хватило. Подмастерье шептал про себя нужные слова, и никак не мог сосредоточиться. Мысли путались, шарахались из стороны в сторону, перед глазами все плыло, словно он был пьян.
И тогда Фарах понял, что все кончено. Он пытался убежать от смерти, но оказалось, что шел ей на встречу. Глупо. Как глупо получилось. Гороскоп Ламераноса все-таки должен был сбыться. Подмастерью показалось, что он слышит чей-то язвительный смех, и тогда он понял, что это – судьба. От нее не уйдешь. Тот, кто пытается обмануть судьбу, будет жестоко наказан. Пришел и его черед. Фарах должен был уже умереть раз сто. В детстве, когда за ним охотились жрецы. По дороге на юг. В ту ночь, когда умер Тейрат. Во время нападения на караван, по дороге в Башмин. В тот вечер, когда погиб Танвар, закрыв его собой от Темных Жрецов. Ночью, перед отправкой на войну, когда темные жрецы гоняли его по всему Таграму, как кот гоняет мышь по амбару. Во время первого боя с оргами. Во время схватки с демоном. Во время второго боя, от лап стора. Потом – от удара орга. И еще тогда, когда орда все-таки нагнала повозку с ранеными воинами. Он должен был остаться в снегах Хальгарта. Его останки должны были навеки лечь в промерзшую землю, рядом с сотнями других, принадлежащих воинам, защищавшим свою родину и весь мир. Но его всегда спасало только чудо, возможно, та самая судьба, которую он хотел обмануть. Но это не могло продолжаться вечно, его жутковатое везение, в конце концов, привело его в руки Темных Жрецов. Быть может, это и было его судьбой – попасть в руки жрецов именно здесь и сейчас? И вся цепочка чудесных опасений вела именно к этому?
Обессиленный и павший духом, Фарах заплакал. Он чувствовал, как его тащат за руки, волокут по камням мостовой и ничуть не сомневался, что ему придется вскоре проститься с жизнью. Горячие слезы катились из закрытых глаз, обжигая замерзшие щеки. Больше подмастерье не пытался сопротивляться. Он покорился судьбе. Сдался. Понял, что больше ничего не может сделать.
Он не знал, сколько времени его несли, но казалось – вечность. Но и она подошла к концу. Вскоре Фарах почувствовал, как его волокут по ступеням лестницы ведущей вниз. Потом его подняли, перевернули и бросили на пол, при этом Фарах сильно ударился спиной. Он не чувствовал боли, тело словно превратилось в замороженный кусок мяса. В кусок чужого мяса. Не в силах пошевелиться Фарах попытался открыть глаза, но и это ему не удалось. Он ничего не видел и не слышал. Колдовство Темных жрецов обратило его в бесчувственный обрубок, который едва мог дышать.
Его приподняли, перевернули на бок, и подмастерье понял, что с него снимают одежду. Он успел еще удивиться – зачем? Потом его подхватили сильные руки, приподняли и вновь положили. Ноги остались на весу и Фарах догадался, что лежит на столе. У него закружилась голова, виски пронзила боль, он почувствовал холод. Темное колдовство! Снова колдовство! И тут рывком вернулся слух, словно из ушей выдернули затычки.
– Уходите. – Услышал Фарах хриплый голос. – Я хочу, чтобы он видел все, но не вас. Оставьте нас.
Раздались удаляющиеся шаги. Судя по звукам, из комнаты вышли трое или четверо человек. Подмастерье попытался пошевелиться, но тело по-прежнему не слушалось.
– Открой глаза! – Велел ему хриплый голос, и тот час лицо обожгло ледяным дыханием.
Подмастерье приподнял веки и чуть снова не зажмурился: прямо над ним нависло пухлое лицо, обезображенное шрамом, тянувшимся от правого глаза до самой шеи. Отвислые щеки, напоминали ломти студня. Заросший щетиной жирный подбородок, мелко трясся. Темные, почти черные глаза, смотревшие на него, горели фанатичным огнем. Толстяк. Уродливый, внушающий омерзение толстяк с изуродованным лицом.
– Смотри! – прикрикнул он на Фараха, видя, что тот собирается закрыть глаза. – Смотри на меня, ублюдское отродье!
Фарах хотел ответить, что он не отродье, но губы не послушались. Его лицо исказилось в болезненной гримасе, и толстяк хмыкнул.
– Вернись. – Коротко бросил он и ткнул пальцем в грудь пленника.
В том месте, где его палец коснулся груди, Фарах ощутил болезненный укол холода. Защемило сердце, боль плеснула выше, к лицу и губы шевельнулись сами по себе.
– Зачем, – выдохнул он, – за что?
– Ну, здравствуй, Огнерожденный, – ласково сказал толстяк.
– Кто ты, кто?
– Я? Твоя судьба.
– Что тебе нужно?
– Твоя жизнь, – бросил толстяк и отошел в сторону.
Подмастерье пошевелился и, стараясь не обращать внимания на боль в шее, приподнял голову.
Оказалось, что он лежал на широкой каменной плите, и, судя по всему, ей суждено было стать жертвенником. Маленькая комната больше всего напоминала подвал, – никаких окон, кругом лишь стены из грубо обтесанных камней. Потолок, слишком низкий, нависал над Фарахом, давил на грудь, заставляя жадно хватать воздух. И дверь. Большая железная дверь в одной из стен. Закрытая.
Подмастерье судорожно вздохнул и завертел головой в поисках своего тюремщика. В том, что это Темных Жрец, подмастерье уже не сомневался.
Толстяк, одетый в черный балахон, ходил вокруг стола, разжигая факелом огонь в светильниках. Широкие плошки на железных треножниках были наполнены маслом, толстяк поджигал его, и масло неохотно загоралось красным огнем. Постепенно подвал осветился алыми бликами пламени. Фарах попытался пошевелиться, но тело по-прежнему его не слушалось.
– Эй, – позвал он толстяка. – Эй! Зачем тебе моя жизнь!
Толстяк не ответил, лишь коротко рассмеялся. Продолжая зажигать светильники, он тихо бормотал под нос:
– И сказано, что чем сильнее жертва, тем сильнее ты сам. Чем больше силы уйдет к Отцу Тьмы, тем больше силы вернется к тебе. Ищи достойных, и воздастся тебе сполна. Радуй Отца названного своего, и он будет радовать тебя. Не губи напрасно тощих овец, ищи тех, что угодны будут властителю твоему и покровителю.
– Эй! – снова крикнул Фарах, чувствуя как от страха его начинает бить дрожь. – Эй!
Толстяк зажег последний светильник и обернулся к пленнику. Нахмурился.
– Лежи тихо, – сказал он. – Я слишком долго за тобой гонялся, Огнерожденный.
– Я не Огнерожденный, – простонал подмастерье. – Я Фарах. Просто сирота, зачем я тебе…
Толстяк рассмеялся так, что пламя светильников колыхнулось, забилось в судорогах, расплескивая алый свет по стенам. Потом он подошел к Фараху, склонился над ним и зашептал, прямо в лицо:
– Глупцы! Они думают, что это месть. Пусть так. На то они и младшие. Скот. Рабочие. Они мои руки, не более того. Но время пришло, и мы встретились, Огнерожденный. Сегодня тебе предстоит умереть, – так говорит предсказание. В нем не сказано, кто подарит тебе смерть, но я то знаю – кто. И ты теперь знаешь. Более угодной жертвы покровителю не сыскать. Силы мои возрастут стократ, и свершится то, что начертано. Здесь, в сердце Сальстана, мощь властителя моего снизойдет к верному слуге и настанет время для тьмы и холода. И я…
Фарах закричал, дико и страшно, выплескивая из себя страх, пытаясь очнуться от кошмара. Мир проваливался в бездну, и власть тьмы наступала, грозя уничтожить мир. Предсказание Хазирского Полдня оказалось правдивым. Ему действительно было суждено уничтожить этот мир, но не деянием своим, а смертью. И это ужасное знание заставляло Фараха кричать, выворачиваться наизнанку, умирать раньше времени – от ужаса несовершенного, но почти свершившегося. Ламеранос был прав! Прав! Прав!