Раздумья Атланта - Корепанов Алексей Яковлевич (читать книгу онлайн бесплатно без .TXT) 📗
Он тяжело поднялся, отодвинул табурет, и я тоже встал из-за стола.
– Посошков на дорожку распивать не будем. – Взгляд его был колючим, губы кривились. – До встречи, Дрюня!
Он направился к выходу и я, оторопев, отступил в сторону, пропуская его. «Дрюней» называла меня только Алена… и та, вторая… Откуда этот, в обличье Кузи… значит ли это?..
– Эй! – бросил я ему в спину, уверенный уже, что он не собирается бить меня по голове или живьем поджаривать на газовой плите. – А одежду свою не заберешь, трусики-лифчики?
– Сам пользуйся, – ответил он, не оборачиваясь, и вышел в прихожую.
Я не стал его провожать. Я подошел к окну и долго стоял, упираясь руками в подоконник, но из подъезда так никто и не вышел. Вполне возможно, что некто или нечто, скопировавшее телесную оборочку моего бывшего однокурсника Валерки Кузнецова, просто превратилось в муху…
Потом я вновь сел за кухонный стол и налил себе еще водки. Я пил водку, и мое душевное состояние становилось все ужаснее, хотя ужаснее, кажется было некуда, и в памяти всплыло какое-то липкое, неприятное, угрожающее слово, похожее на шипенье змеи: полиморф. Полиморф-ф… Вот с кем я, по-видимому, имел дело.
Большие неприятности, конечно, меня страшили; только вот что именно понимать под большими неприятностями? Наверное, самой большой неприятностью можно считать смерть, но как раз смерти-то я и не боялся – не мучительного умирания, не предсмертных страданий, а смерти как таковой, как оборотной стороны жизни. Да, был у меня период жуткого страха, неприятия, протеста (такой период, возможно, бывает у каждого), но я ухватился за идею переселения душ, я безоговорочно поверил в эту идею, потому что очень хотел поверить – и заглушил этот постоянно гнездящийся в каждом из нас страх… Конечно, трудно было смириться с мыслью о том, что вновь воплотишься ты уже не здесь и не таким, но я кое-что сказал по этому поводу самому себе. Раз и навсегда.
«Послушай, уважаемый котяга Андрей, – сказал я себе, – ты, конечно, скорбишь о том, что в следующем воплощении не сможешь баловаться с компьютером, пить пиво в июльскую жару и получать удовольствие от прогулок под осенним дождем. Там все будет другим. Но ведь вполне возможно, уважаемый, что в предыдущей жизни, в каком-то другом мире, самой большой для тебя радостью было пожевать слипшихся в комок холодных и скользких червей, а потом принять ванну из содержимого тухлых яиц, а самым высшим наслаждением, истинным кайфом, было поковыряться железной иглой в собственном больном зубе; и ты с горечью думал тогда, что в следующей жизни будешь лишен всех этих удовольствий… Так не кажется ли тебе, уважаемый Андрей, что в новой жизни, которая придет на смену этой, тебе и в голову не взбредет жалеть о компьютерах, пиве в жару и прогулках под дождем, как не жалеешь ты об утраченных навсегда червях, тухлых яйцах и игле в больной зуб?..»
Такая аргументация в свое время меня вполне успокоила и прибавила оптимизма… но в данном случае под большими неприятностями полиморф мог подразумевать вовсе не смерть. И вообще дело было не в этом! Полиморф сулил большие неприятности не только мне, но и моим близким. Дочери. Алене. Возможно, бывшей жене и бывшей теще. Возможно, нижегородской тетке по отцовской линии… Я не знал, что такое эти полиморфы, и на что они способны. И поэтому склонен был предполагать худшее. Но подарить блюдо, абсолютно ничего не зная о возможных последствиях… для себя… для других…
Голова моя тяжелела от водки, а в груди закипала горячая злость, совершенно беспредметная злость, порожденная отчаянием, осознанием тупиковости ситуации. Резко смахнув на пол хлебную горбушку, я выдернулся из-за стола и направился в комнату.
Блюдо по-прежнему висело на стене, каким-то непонятным образом переместившись с речного дня назад, в мою квартиру. Я снял его, вернулся на кухню и достал с полки молоток и широкое зубило. Я понятия не имел, из какого сплава сделано блюдо, но намеревался обрабатывать его молотком до тех пор, пока оно не потеряет свою форму и не перестанет быть пригодным для любого применения. Положив на пол зубило, я установил на нем ребром злополучное блюдо и, придерживая его за край левой рукой, размахнулся и правой рукой, вооруженной молотком, нанес первый сокрушительный удар. Потом еще и еще.
Не знаю, что могли представить себе соседи в связи с поднятым мною грохотом, да и не думал я о соседях; стиснув зубы, я вовсю орудовал молотком, стремясь, для начала, хотя бы согнуть блюдо. Дребезжала в сушилке над раковиной посуда, а солонка свалилась со стола, рассыпав все свое содержимое…
Несмотря на все мои отчаянные усилия, блюдо не поддавалось; тут нужен был, наверное, не молоток, а кувалда. Или заводской пресс. Нанеся не менее полусотни ударов, я добился только того, что на покрывающем блюдо то ли лаке, то ли эмали, то ли каком-то другом составе появились многочисленные трещины. Но не более. Положив молоток, я, отдуваясь, сел на пол возле блюда. И увидел, что кое-где кусочки темно-зеленого покрытия отвалились после моей яростной атаки и под ними обнаружились пятна кирпичного цвета, испещренные мелкими тускло-золотистыми письменами, совсем не похожими на покрывающие поверхность блюда узоры.
Повозиться пришлось довольно долго, но все-таки мне, с помощью зубила и молотка, удалось полностью расчистить эти письмена. Я сидел на полу, пропотевший от макушки до подошв, разглядывал преобразившуюся реликвию и думал о том, что, возможно, письмена эти рассказывают о ее предназначении. Лично мне они, разумеется, ничего не говорили, но я знал, кому их нужно показать – когда-то я уже показывал блюдо, желая выяснить его историческую ценность.
Я сидел, чувствуя, как давит на плечи груз нежданно-негаданно появившихся проблем, я был потрясен и подавлен происшедшими событиями; злость прошла, сменившись безмерной усталостью и ощущением тревоги, готовой вот-вот воплотиться в чудовищные, зримые формы… Оставив инструменты и блюдо на полу, я поплелся в ванную.
А потом, уже добравшись до подушки, я громко сказал незримым наблюдателям: «А пошли вы все в задницу! Плевать я на вас хотел…» – и почти сразу провалился в черную пустоту, в которой мелькали какие-то тревожные полуобразы, постепенно приближаясь и неотвратимо сжимая кольцо…
Тревога не оставила меня и утром, когда я с тяжелой головой и гнуснейшим настроением потерянно бродил по квартире и все никак не мог заставить себя собираться на работу. Блюдо никуда не исчезло, оно все так же лежало на полу, усыпанное темно-зелеными шелушинками, и тусклые угловатые письмена выглядели зловеще, как надпись над вратами Дантова Ада. Слова псевдо-Кузи о грядущих больших неприятностях не давали мне покоя, и я внутренне готовился к самому худшему…
Я вновь взял реликвию с собой, и весь день старался не думать ни о чем, кроме того дела, за которое получал зарплату… но допускал ошибку за ошибкой, а после обеденного перерыва и вовсе запорол задание – какая там работа, если сидишь в постоянном напряжении и ждешь, что вот-вот обрушится потолок или ворвутся в нас компьютерный центр лихие налетчики, паля из автоматов по беззащитным котягам…
Ближе к вечеру меня позвали к телефону. Я с замиранием сердца взял трубку, ожидая услышать какое-нибудь страшное известие, но это по междугородке звонила Алена.
– Андрюшенька, что там у тебя? Все в порядке? Помогли твои меры?
Я, конечно же, не собирался плакаться ей по поводу своих проблем. Я постарался придать голосу побольше бодрости и ответил:
– Полнейший порядок, Аленушка. Ноу проблемз.
– Ты что-нибудь выяснил?
– Попробую сегодня, проконсультируюсь у специалистов. А как твои дела?
Алена ответила, что уже взяла билет на завтрашний автобус, приедет в пятнадцать десять, но на работу, конечно, не пойдет – глупо, вернувшись из командировки во второй половине дня, идти на работу, да еще и в пятницу. Она предложила встретиться вечером и погулять (о моей квартире она даже не упоминала), и мы договорились, что завтра в семь я буду ждать ее на бульваре у швейной фабрики.