Речной Князь 8 (СИ) - "Afael" (книги без регистрации полные версии txt, fb2) 📗
Пять вздохов чистая спинка лежала белой. А на шестом по светлому металлу, словно утренняя заря по льду, побежала тонкая, прозрачная желтизна — цвета сухой соломы.
Домаш затаил дыхание, впившись глазами в металл, и даже борода его перестала шевелиться.
Соломенный оттенок густел на глазах, наливался тёплым золотом, темнел в бурый, как осенний дубовый лист…
— Вот на этой тёмной соломе, мастера, — негромко проговорил я, не останавливая рук, — сбрасывают с плиты резцы, тёсла да зубила. Там жало самое злющее остаётся. Для наших дуг и пил этого мало — ещё суховато. Держим дальше.
Бурое золото дрогнуло и прямо под светом лучин поплыло густым багрянцем, переливами сизого голубиного крыла, фиолетовой дымкой… И вдруг вся расчищенная спинка от ушка до ушка вспыхнула ровным, глубоким васильковым синим цветом — чистым и сочным, как грозовое небо над плёсом.
— Масло! — я одним движением сдёрнул дугу с плиты и окунул в корыто, обрывая бег жара ровно на этом цвете.
Коротко шипнуло, масляный дымок качнулся к потолку и растаял.
Я вынул остывшую полосу, обтёр её тряпицей досуха и шагнул к толстому верстачному столбу, где были вбиты скобы для правки. Заложил дугу серединой в скобу, накинул на ушки сыромятную петлю, продел дубовую вагу и налёг всем весом, выгибая сталь крутым полумесяцем — даже сильнее, чем её тянет поясной крюк на самострельной ложе.
Полоса туго, неохотно подалась под плечом, наливаясь бешеной упругой силой, согнулась без единого хруста — и когда я резко скинул петлю, с низким, певучим гулом выстрелила обратно!
Я вынул её из скобы и положил на верстак перед стариками. Дуга ни на волос не села, и вдоль всей спинки тускло светилась та самая густая синева.
Молчаливый бородач медленно выдохнул и размашисто перекрестился. Сысой стоял с догорающими лучинами в руке, глядя на дугу так, будто она сейчас сама заговорит.
Домаш бережно, двумя пальцами взял металл, попробовал уголком зубила кромку — зубило скользнуло с чистым звоном, едва оставив светлую царапину, — и старый кузнец только головой покачал:
— С детства у горна стою, Кормчий… Бывало, выйдет раз в жизни у кого топор али нож такой, что и твёрдый, и мягкий в то же время, — так весь посад крестился, думали, руда заговорённая попалась. А оно вон как просто и вон как страшно: чистое лицо камнем открыть, синий василёк на горячей плите поймать, а потом в масло уложить! Никакого колдовства — один счёт да хозяйский глаз!
— На том всё и стоит, Домаш, — я вытер потный лоб запястьем. — Запомни меру: этот синий василёк — на все самострельные дуги и на длинные пилы для водяных рам. А для топоров, долот и сабель, где лезвие твёрже нужно, снимай на вздох раньше — на густом багрянце с лиловым отливом. Упустишь дальше синего в серую воду — пережёг. Становитесь к горну втроём. Сперва при мне пяток дуг проведёте, а следом пойдём пилы отпускать. Полотно длинное, тонкое — его вдвоём клещами с двух концов по плите протаскивать надо ровно, как холст над углями, чтоб зуб раньше спинки не посинел.
Учить таких мастеров было одно удовольствие. Огонь и железо сидели у них в руках с малолетства — стоило дать им верный ключ, как дальше дело покатилось без суеты. На первой пильной полосе Сысой было чуть замешкался с передним концом, пустив синеву к зубу быстрее обушка, и Домаш тут же безжалостно завернул полотно на перекалку, обложив подручного вполголоса так, что уши вяли. Зато вторая, третья и четвёртая пилы легли в синий цвет волосок к волоску. Когда старшой упёр готовую полосу в свой кожаный фартук, выгнул её живой дугой и послушал чистый, басовитый звон распрямившегося жеоеза, лицо его разгладилось и помолодело лет на десять.
Из-под ворот уже тянуло предрассветной речной стынью, когда мы отпустили десяток пил и я кивнул Волку на три бочонка с железной обсечкой у порога:
— Эти сейчас с нашими дозорными на двор заберём. А до ухода второго обоза со щитами, Домаш, вели со всех кузниц сметать в отдельные лари всю мелкую рубленую сечку, обкуски гвоздей и колотый пригар — размером от горошины до лесного ореха. Ни горсти на дорогу не сыпать.
Домаш, связывавший рогожей остывшие пилы, удивлённо шевельнул седой бровью:
— На кой тебе обсечка-то бросовая, воевода? Её обратно сваривать — один угар.
— Обратно и не пойдёт, — ответил я, накидывая рубаху. — На Стрелке скупщиков много съедется, вот этой мелкой монетой сверху и расплатимся. А весь наш хлыновский комплект бойков, шин и пил завтра заберём.
— На чём, прости, батюшка? — переспросил Сысой, утирая взмокшую шею.
— На спарке Щукарёвой, — хмыкнул от дверей Волк. — Окрестили вчера посудину, мастера. «Буяном» теперь зовётся — по ширине и по нраву.
Домаш поклонился у верстака, мы вышли в тихую темень пустого проулка, где из тени соседнего сруба тут же шагнули двое наших парней, и зашагали вниз, к реке.
Постоялый двор Третьяка не спал и в этот час.
Когда мы завернули в ворота сдать обсечку Клещу под замок, под длинным навесом у поленницы горели два жировника и вовсю кипела тихая, сноровистая работа. Со стороны поглядеть — бабьи посиделки перемешались с плотницкой артелью, и ни один соглядатай не взял бы в толк, что тут мастерят среди ночи.
Хлыновская мелюзга во главе с Карасиком и добрый десяток свободных от вахты гребцов и бойцов сидели кружком вокруг широкого котла. В котле булькало и люто смердело варёным мездровым клеем пополам с густым ржаным клейстером да квасцами, чтоб холст от огня не сразу тлел. Докупленные вчера рулоны плотного сурового полотна и старой парусины резали длинными лентами в локоть шириной. Карасик со Смоляком споро мазали ткань горячим варевом мочальными кистями, а мужики туго, с натягом, накатывали мокрые полосы на гладкие, натёртые бараньим салом деревянные скалки толщиной в запястье, перехватывая край у горловины суровой ниткой.
Сдёрнутые со скалок серые трубки рядами ставили сушиться вдоль тёплой печной стены летней поварни. Те, что скатали с вечера, на сквозняке уже схватились — я взял одну с края, сжал ладонью, стукнул костяшкой пальца. Трубка отозвалась сухо и звонко, ровно костяная али роговая. Ни шва тебе, через который прорвало на гари нашу первую липовую «верещалку», ни лишней тяжести, а прочности — хоть отбавляй.
Чуть поодаль, в ворохе светлой стружки, Сёмка в своей ночной колодке на лавке, Гринька и ещё пара мужиков строгали ножами тонкие рейки — прямые и лёгкие, как камышины, под хвосты будущим огненным стрелам.
— Ровно крутите? — негромко спросил я, подходя к навесу и опускаю руки на макушки парней. Те, как котята, аж глаза прижмурили. — Пузырей меж слоями не гоните?
— Обижаешь, дядька Кормчий! — Карасик вытер лоб чистым сгибом локтя, не выпуская кисти. — Дядька Медведь так тянет, аж клей сквозь нитку выступает! Шесть десятков уже у печи стоят, а холста ещё гора!
Я кивнул артели и мысленно похвалил носатого Векшу, который без лишних разговоров снабдил нас всей деревянной оснасткой без промедления.
К старшому плотницкого конца мы с Волком заворачивали сразу после посиделок с Гнусом, в предвечерних сумерках. Закрытый двор Векши за посадом только размечали, так что толковали в его старом амбаре при запертых дверях, с глазу на глаз.
Первую мою задумку старик тогда ухватил на лету — благо съёмные щиты для «Буяна» тесали его же люди. Только теперь мне нужны были не бортовые заслонки и не те самодельные щиты с кольями, которые мы когда-то с Буриломом и бывшими каторжанами вбивали в мокрый песок старицы против степной сотни. На Стрелке песка у кромки немного — там утоптанная, выжженная солнцем глина торговых рядов и проходов, в которую кол с ходу не вгонишь, да и стоять на одной черте нам не с руки.
Векша выслушал, пожевал губами и тут же, прямо на широкой доске, разрисовал углём разборные перекатные щиты в полный человеческий рост. Двойной перекрёстный тёс на шпонках, который ни степной лук с двадцати шагов, ни чекан с разбегу не пробьёт. Снизу — широкие деревянные катки на крепкой оси, чтобы двое мужиков катили стену перед собой хоть по траве, хоть по битому камню, а сзади — два откидных подкоса-упора с железными пятками. Опустил упоры в землю — щит встал мёртво против любого навала. Подбил пяткой снизу — и кати дальше, раздвигая круг. Посередине же каждой такой стены дед сам присоветовал прорезать узкие бойницы с поворотными деревянными заслонками на гвозде: пониже и пошире — под рогатины первого ряда, повыше — под самострелы второго, чтобы ребятам не шагать лишний раз вбок под стрелы, а крутить свою непрерывную «мельницу» прямо сквозь доски. Целый ряд таких щитов люди Векши взялись сбить споро, чтобы закрыть проходы меж лабазами от воды до воды.