Последний шанс Империи. Том первый (СИ) - Громов Арсений (книги полные версии бесплатно без регистрации .txt, .fb2) 📗
— Дмитрий Алексеевич. У нас есть программа. Программа утверждена командиром полка. Вы её не утверждали.
— Так точно.
— Вы предлагаете её менять?
— Никак нет. Я её исполняю. Стрелковая позиция в положении лёжа с устройством стрелковых ячеек — пункт второй раздела «Полевая служба» в общем курсе подготовки нижних чинов. Я с него начал.
Это была почти правда. В общем курсе подготовки 1903 года такой пункт действительно был, только формулировался мельче, без нажима, и обычно проходился между другими делами. На «почти правду» рассчитывать в армии можно, если без жадности; Волков и не жадничал.
— А завтра у вас, штабс-капитан, будет «учебное окапывание» вместо «маршировки ротой»?
— Завтра у меня по плану ночной сторожевой наряд с ротой и стрельба с колена при возвращении. Маршировку ротой проведу в среду.
— Хорошо, — сказал Гусев так, что было ясно: ничего хорошего. — Я доложу полковнику Некрасову.
— Слушаюсь, господин капитан.
Гусев чуть тронул коня. Поручик за его спиной открыл папку, что-то черкнул карандашом — короткой, ровной линией, и Волков, не видя бумаги, очень хорошо представил себе эту линию: ровную, отшлифованную, уверенную в собственной правоте. Гнедой шагнул и двинулся обратно. Поручик, проходя мимо фланга, посмотрел в сторону Волкова раз — быстро, без выражения. Тот кивнул. Поручик кивнул в ответ.
Когда они отдалились шагов на пятьдесят, сзади — ровно в той точке, где должна стоять правая рука командира, — раздался утробный, негромкий голос:
— Ваше благородие.
Волков повернулся. Огнев держал в правой руке свою лопату — обыкновенную, серую, с потёртым дубовым черенком, — и смотрел мимо него, на тех, кто лежал в первой линии.
— Ребята устали, ваше благородие. Прикажете перерыв десять минут?
— Прикажу.
— И, ваше благородие. — Он чуть сместил вес на левую ногу, перекинул лопату из правой в левую. — Я с ними подкопаю. У третьего номера слева — мелковато.
Это была не услуга. Это был его ответ Гусеву.
— Подкопайте, Тихон Савельевич.
— Слушаюсь.
И он пошёл к третьему номеру слева, грузный, спокойный, в шинели нараспашку, опираясь на лопату, как другие фельдфебели опираются на палку; и пока он шёл, рота молчала, и в этом молчании у Волкова впервые за двое суток что-то шевельнулось не как у штабс-капитана Волкова, а как у него самого: крошечное, не тёплое, а просто живое чувство. Не «семья» — до семьи было ещё восемь месяцев и две войны. Но первая щель в стене.
«Пускай пишет», — подумал Волков. И добавил себе — тихо, под фуражкой, без всякого торжества, ровным голосом, каким себе приказывают, а не себя успокаивают:
«Копаем».
К полудню пришёл посыльный из штаба полка: полковник Некрасов просит господина штабс-капитана Волкова к двум часам.
Этот вызов Волков знал и до посыльного. Поел в офицерском собрании быстро, вежливо ответив Селиванову на «как вы, Дмитрий Алексеевич», и в без четверти два был у крыльца штаба. Дежурный поручик провёл его через тёплый коридор, мимо канцелярии, в которой у двух писарей одинаково скрипели перья, и доложил.
Некрасов сидел за большим столом в сером кителе без портупеи, у локтя — стакан остывшего чая, на столе — рапорт Гусева, тонкий лист, всего пол-страницы, аккуратной строевой рукой. Полковник был грузный, седой, с мягким лицом немолодого человека, у которого где-то внутри сидит давнее горе, научившее его не давить на чужое. Он показал на стул. Волков сел.
— Митя.
Он назвал его по имени, не по чину, и Волков понял, что это половина прощения, выданная авансом.
— Господин полковник.
— Митя, батенька. Вы вернулись из отпуска три дня назад. Три дня, Митя. У капитана Гусева на вас рапорт. На третий день, Митя.
— Так точно, господин полковник.
— Вы ведь умный человек, Дмитрий Алексеевич. — Голос у него был тихий, чуть устающий, без раздражения. — Я понимаю, что у вас в голове после Софьи Андреевны и Лизоньки сейчас не очень тихо. Я бы и сам, поверьте, после такого… не туда копал бы. — Он усмехнулся одним углом рта. — Но капитан Гусев — формалист. Он будет писать. Завтра. Послезавтра. До зимы.
— Понимаю, господин полковник.
— Чего вы добиваетесь, Митя?
Вот он, вопрос, на который надо было ответить так, чтобы не соврать слишком явно и не сказать правды совсем. Волков смотрел на рапорт Гусева — пол-страницы, ни единого пятна, всё по форме, — и думал не о Гусеве и не о Некрасове, а об одном: до войны оставалось ровно четыре месяца и две недели, и человек напротив был тем, через кого предстоит пройти в штаб дивизии.
— Чтобы рота, господин полковник, к зиме была лучшей в полку по стрельбе и по полевой службе.
Некрасов чуть приподнял бровь.
— А не по строевой?
— И по строевой, господин полковник. Но по строевой — третьей-четвёртой. По стрельбе и по полевой — первой.
— Цена?
— Никакой, господин полковник. Я уложусь в утверждённую программу. Соотношение часов — иначе.
— Иначе, — повторил Некрасов.
Он смотрел на Волкова долго. Тот знал этот взгляд: усталый командир, видевший за тридцать лет столько штабс-капитанов с инициативой, что мог бы по этому материалу написать книгу. Но было то, чего у других не было: пол-страницы рапорта Гусева, в которой ни слова про глупость, ни слова про неисполнение приказа, — был только сухой выход на «господин полковник, считаю необходимым обратить ваше внимание». Гусев формалист. Он не наврал.
— Митя, — сказал Некрасов. — Я не буду с вас взыскивать. Сегодня. Но рапорт Гусева я приложу к месячному донесению по обучению. Пусть в дивизии посмотрят, коли вы уж полезли в полевую службу.
Волков не дрогнул. Внутри — на одну секунду — что-то выровнялось: приложит. Не «спустит на тормозах», не «решит сам». Приложит к месячному донесению — значит дело уйдёт туда, где разбираться будут другие.
В штаб дивизии. К Кондратенко. Самому.
— Слушаюсь, господин полковник.
— Идите, штабс-капитан.
— Есть.
Он встал, отдал честь. Уже у двери Некрасов сказал, не повышая голоса:
— И, Митя.
Волков обернулся.
— Софья Андреевна была хорошая женщина. Я её плохо знал, но видел один раз, в восьмом году, у Ивановых. Хорошая была. Не сожгите себя из-за этого… копания, Дмитрий Алексеевич.
— Постараюсь, господин полковник.
Он закрыл за собой дверь. В коридоре одинаково скрипели перья. Волков надел фуражку, вышел во двор и долго стоял на крыльце, не двигаясь, потому что под мундиром очень мелко, очень нехорошо дрожала левая рука.
Полковник сказал «Софья Андреевна», и эта женщина впервые в этой жизни оказалась не строкой в списке, не подписью «Твоя Соня», а живым человеком, которого кто-то видел в восьмом году у Ивановых и помнил спустя пять лет. Волков никогда её не знал. Никогда уже не узнает. И при этом она — его жена.
«Постой, — сказал он себе ровно. — Не сейчас».
Волков сошёл с крыльца, и левая рука перестала дрожать к концу первого квартала.
Вечером он снова сидел у стола с лампой. Семён принёс чай и хлеб, унёс пустой стакан, ушёл к себе. Волков не стал писать. Он долго смотрел на пустую страницу, потом — на жестяную коробку из-под чая с китайскими иероглифами на крышке, в которой со вчерашней ночи лежал пепел сожжённой записки, остаток наличных и записка реципиента «На декабрь — отложено». Закрыл крышку, не открывая.
Рота — есть. Не лучшая, не худшая. Огнев — есть. Самсонов, Лыков, Ершов — на месте. Гусев — пишет. Некрасов — приложит. Через две-три недели месячное донесение ляжет на стол начальника штаба 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, попадёт в кабинет с раскрытым томом Тотлебена и чертежами, и тогда появится возможность, которой сегодня не было: прийти не самому, не «через голову батальона», а потому, что вызовут.
Гусев пишет. Он копает.
За окном уже совсем стемнело. На рейде, далеко-далеко, по тёмной воде прошёл короткий световой проблеск — сигнальный фонарь какой-нибудь канонерки докладывал в порт. Через четыре месяца и две недели эта же гавань будет выглядеть совсем иначе, и за каждый из этих месяцев надо будет заплатить вперёд — лопатами, рапортами, чужой усталостью, ночами без сна.
