Речной Князь 8 (СИ) - "Afael" (книги без регистрации полные версии txt, fb2) 📗
В гриднице стало так тихо, что было слышно, как за окном на площади крикнул запоздалый возчик.
Векша медленно поднял руку и провёл дрогнувшим пальцем по меловой линии рычага и зубчатого колеса.
— Вверх пошла — зуб толкнула — бревно шагнуло… — прошептал старый плотник одними губами. — Вниз пошла — режет по стоячему… Сама. Без человека. Вода режет — и вода же себе дерево под зуб подкладывает…
— Ого! — выдохнул мельник Михей, вытаращив глаза. — Шажок — вжик, шажок — вжик! Свят-свят, батюшка воевода, да это ж какая башка такое выдумала⁈
Но Векша уже не охал. Мастер в нём проснулся и тут же вцепился в чертёж мёртвой хваткой:
— Катки под тележкой не годятся, Кормчий, — отрезал он деловито, постукивая ногтем по столу. — Опилка мокрая под каток набьётся, смолой налипнет — тележка косо пойдёт, пилу зажмёт в пропиле. Тут надо не катки, а длинные полозья, как ты на Волоке ладил! Пустить сани в пазах по двум брусьям, натертым салом, тогда ни одна щепка под полоз не попадёт, и бревно пойдёт по шнурку, не шелохнётся!
— А как допилит до конца — сани назад руками тащить? — прищурился Щукарь, разглядывая тележку. — Кряж-то дубовый али сосновый, да со станиной — весит ого-го. Замаешься всякий раз ломами ворочать! Надо к заду тележки второй канат привязать, перекинуть через блок за воротами да подвесить ящик с камнями на весу! Пока пила бревно режет — хреновина твоя тянет сани вперёд и поднимает камни кверху. А как распустил бревно — скинул собачку с зубьев, камни вниз ухнули и сами пустую тележку вмиг назад откатили! Только знай новое бревно накатывай!
Я посмотрел на Щукаря и только головой покачал:
— Дед, тебе не корабли строить, тебе главным механиком сидеть, — сказал я и понял что сболтнул лишнего.
— Кем сидеть? — подозрительно сощурился Щукарь.
— Старшим над колёсами, говорю, — усмехнулся я.
— Нет уж, — фыркнул старик. — Я человек вольный, речной, в сарае сам с опилками сиди. Я тебе лучше другое скажу! — глаза у Щукаря вдруг хитро блеснули, он перегнулся через стол и ткнул пальцем в широкую пильную раму на моём рисунке. — Ты вот мне растолкуй, Кормчий, да и ты, Векша, послушай. Колесо водяное у нас — сажень с лишком, дури в нём — сто пудов ворочать. Рама ясеневая — в локоть шириной. А пилу ты в неё нарисовал одну-одинёшеньку!
Я прищурился, глядя, куда клонит старый хрыч. А Векша вдруг охнул и стукнул себя ладонью по лбу:
— Истинно! Чего ж одну-то полосу гонять, когда вода даровая⁈ Ежели в эту раму через плашки сразу три али четыре пилы рядком натянуть⁈
— За один прогон бревно сразу на четыре плахи распустит! — победно рявкнул Щукарь и хлопнул по столу. — Четыре доски за раз, одинаковой толщины, волосок к волоску! Пока два пильщика на козлах одно бревно мусолят — эта водяная рама три десятка кряжей в чистый тёс перегонит!
Домаш, до этого молча слушавший плотницкий разговор, задумчиво поскрёб обожжённым пальцем бороду:
— Четыре пилы в ряд — это дело, Векша. Полосу в четыре пальца шириной мои мастера ручными молотами за два дня вытянут и зубилами косой зуб с широким разводом насекут, чтоб мокрую опилку наружу выбрасывало. Только вот беда, батюшка воевода… — Домаш поднял на меня тяжёлый взгляд. — Длинная полоса в такой раме натянута как тетива. Скуём мы её мягкой — она на первом же сучке согнётся и пойдёт кривой волной. А закалим в воде по-нашему, до звона, как те дуги самострельные для тебя ковали, — станет она хрупкой и лопнет с первого же рывка колеса! Тут опять та хитрость твоего хлыновского кузнеца нужна, которой мы не ведаем.
Я переглянулся с Волком и Щукарём. Раньше мы берегли секрет отпуска пуще глаза, держа Устье на коротком поводке, но теперь времена переменились. Микула в Хлынове один, на нём пушки и броня, а нам предстоят тысячи вёрст работы: сотни новых самострелов, десятки пил, сотни топоров, тесел, буравов и кос, которым нельзя крошиться о сучки и камень. Таскать каждую железку за десятки вёрст вниз по реке к одному горну — мы сами себе руки свяжем.
— Раньше не ведали, Домаш, потому что чужими были, — сказал я веско. — А теперь вы под ротой и под моей рукой. Одному Микуле в Хлынове всю реку инструментом да самострелами не поднять, времени нет лодьи туда-сюда гонять. Так что научу я тебя этой хитрости. Не здесь, на словах, — у огня покажу, как железо после закалки обратно отпускать, чтоб оно и держало, и как живое пружинило. Возьмёшь двух самых надёжных подручных, кто язык за зубами держит, — я перед отходом сам к тебе в закрытый горн приду и руку поставлю. И пилы калить будете, и дуги самострельные целиком делать, и топоры с долотами такие ковать, каких ни у кого нет.
У старого кузнеца перехватило дыхание. Для мастера его статьи узнать тайну живого железа значило больше, чем три сундука серебра, вместе взятые. Домаш медленно поднялся с лавки и низко, с суровым достоинством поклонился мне в пояс:
— За такую науку, Кормчий, я тебе до гробовой доски верой служить стану. И ежели кто из моих хоть словом на сторону обмолвится — не труди людей тихого человека, я тому сам клещами язык вырву.
Я откинулся на спинку скамьи и посмотрел на исчерченный углём и мелом стол. Там, поверх пятен от утреннего пира, лежали готовые, доведённые до ума самими мастерами чертежи первой на этой реке водяной молотобойни и четырёхпильной лесопилки.
— А теперь слушайте наказ по срокам, — я поднялся из-за стола, и старики встали следом. — Времени у нас — в обрез. Через считанные дни мы уходим вниз, а к нашему возвращению со Стрелки колёса уже должны крутиться и здесь, и в Хлынове.
Я повернулся к старшему кузнецу:
— Домаш. Нынче же до темноты ставишь с людьми Щукаря большой земляной горн на четыре меха под сваебойной бабой в порту. За три дня твоя улица в три смены обязана сковать под этой бабой два комплекта железной снасти: бойки для молотов, подушки для наковален, железные шины на валы, колена для пилен и первые двадцать полотен для пил. Как откуёте первые полотна — зови меня, придём с Волком ночью, покажу, как до ума довести. Один готовый комплект остаётся здесь, под Устьем. Второй — ровно через три дня грузится на борт и уходит со мной в Хлынов, потому что у Микулы сейчас руки заняты пушками, а плотину и стан мы там поставим силами моей дружины перед самым выходом на юг.
— Сделаем, батюшка воевода, — твёрдо сказал Домаш, и глаза его горели. — Хоть спать у треноги ляжем, а к третьему вечеру всё железо будет готово.
— Векша. Михей, — я перевёл взгляд на плотника и мельника. — На вас — дерево и вода. С завтрашнего рассвета берёте по сотне мужиков из посадских и вильцев, которых даст Судимир, и закладываете под Устьем сразу два закрытых двора на быстрых протоках — Первый и Второй. Векша рубит тын, ставит колёса, валы и рамы с санями. Михей бьёт ряжевые запруды, ставит водяные лари и точит каменные постели под валы. И сюда же, в помощь Микуле и Дубине, ты, Векша, выделишь десяток своих лучших древоделов с инструментом — пойдут с нами в Хлынов ставить наш стан, а заодно на месте поглядят, как мы его запустим.
— Десяток соберу, все с топорами да теслами, — кивнул Векша. — И кряжи те дубовые из болота завтра же волами выдернем.
— Судимир Микулич, — я повернулся к посаднику. — На тебе — подвоз камня, леса, свинца со складов и кормёжка артелей. Людей на внешние работы гнать без счёта, но за черту будущих дворов — ни шагу. Караулы у тынов встанут завтра же утром.
Посадник торопливо закивал, уже прикидывая что-то в уме.
— А ты, Щукарь, — я посмотрел на своего корабела, — перерисуешь сейчас со стола все размеры на чистую бересту — в двух списках. Один оставим Векше с Домашем под замок, второй заберём Дубине в Хлынов. А завтра веди меня на верфь — пора принимать твою «баржу» и проверять её на воде.
Щукарь хмыкнул в усы и принялся деловито пристраивать на краю стола листы гладкой бересты:
— Давно пора, Кормчий. Застоялась посудина у причала, просится на стрежень.
Волк подошёл к дверям и с грохотом откинул засов, впуская в полутёмную гридницу шум предвечернего города.