Холодная война (СИ) - Смирнов Роман (читать книги онлайн бесплатно полностью без сокращений txt, fb2) 📗
Переулок был узкий, кривой, мощёный камнем, и лавок в нём было с десяток, все книжные, одна к одной, с выставленными прямо на улицу деревянными ящиками, в которых лежали дешёвые книги по десять иен. Лавка Хирано была третьей от угла. Над дверью висела вывеска, тёмная доска с иероглифами, вырезанными и закрашенными когда-то золотом, и золото почти всё облезло.
Внутри было темно и тесно, полки шли от пола до потолка, и между ними оставался проход, в котором двоим было не разойтись. Пахло пылью, старой бумагой и чем-то кислым, клеем, наверное. Хирано сидел в глубине, за низким прилавком, на подушке, в очках, и читал. Когда Керриган вошёл, он поднял голову, посмотрел, отложил книгу и встал, медленно, держась за прилавок, и поклонился.
— Чем могу помочь? — спросил он по-английски, правильно, с тем выговором, какой бывает у людей, учивших язык по книгам, а не на слух.
Керриган сказал, что ищет что-нибудь о Киото. Старые гравюры, может быть, или путеводитель, довоенный. Для подарка.
Хирано подумал, кивнул и пошёл вдоль полок, ведя пальцем по корешкам и не глядя на них, и через минуту вытащил из самого низа тонкую книгу в бумажной обложке, с выцветшей картинкой: пагода, сосны, гора.
— Путеводитель для иностранцев, — сказал он. — Тысяча девятьсот двадцать восьмой год. Английский текст. Здесь есть старые фотографии, которых теперь не найти. Многое из того, что на них, сгорело.
— В Киото не бомбили, — сказал Керриган.
— Киото не бомбили, — согласился Хирано. — Сгорело раньше. От времени. От того, что не на что было чинить.
Керриган полистал. Фотографии были мутные, на плохой бумаге, храмы, мосты, улицы с фонарями. Он спросил цену. Хирано назвал, недорого. Керриган заплатил, и Хирано завернул книгу в бумагу, аккуратно, загнув углы, и перевязал бечёвкой.
— Вы бывали в Киото? — спросил Керриган.
— Я там учился. И преподавал. Двадцать лет. — Хирано подал ему свёрток. — Теперь не преподаю.
— Почему?
Хирано посмотрел на него поверх очков.
— Подписал не ту бумагу, — сказал он. — Давно. Тогда она была та. Потом стала не та.
Он улыбнулся, впервые за весь разговор, коротко, одними глазами, поклонился, снова сел на свою подушку и взял книгу, которую читал до него.
На улице Керриган постоял у ящиков с дешёвыми книгами, перебрал несколько, не глядя на них, и пошёл к трамваю. В трамвае он развернул свёрток. Путеводитель был тот самый, двадцать восьмого года, ничего лишнего в нём не было, ни бумажки, ни пометки. Только на форзаце карандашом, по-японски и мелко, было написано чьё-то имя, давно, выцветшим грифелем, имя прежнего владельца.
Вечером он поставил на лавку двоих, на две недели, круглосуточно, из бара напротив и из комнаты над парикмахерской через дом.
Олдэм пришёл в лавку на четвёртый день, в субботу, в два часа. Пробыл сорок минут. Вышел с двумя книгами, завёрнутыми в бумагу. Хирано проводил его до порога и поклонился.
На одиннадцатый день, тоже в субботу, Олдэм пришёл снова. Принёс одну книгу, завёрнутую в ту же бумагу. Человек Керригана из бара видел, как Хирано развернул её у прилавка, полистал, кивнул и поставил на полку, на самый верх, к другим, и как Олдэм расплатился за что-то другое и ушёл.
Ничего особенного в этом не было. Покупатели возвращали книги, если те не подходили. Но вечером, после закрытия, Хирано снял эту книгу с верхней полки, завернул в другую бумагу, в синюю, и положил в сумку, с которой назавтра, в воскресенье, утром, поехал на вокзал Уэно.
Его взяли на вокзале, у кассы, тихо, двое в штатском, под руки. Он не сопротивлялся. В сумке были две смены белья, рисовые колобки в коробке, бутылка с чаем и книга в синей бумаге, сборник старых стихов, издание эпохи Мэйдзи, в кожаном переплёте. Билет он брал до Аомори.
Переплёт вскрыли в лаборатории. Под кожей, на картоне, лежали пять плёнок, тонких, свёрнутых в трубку. На первой была пересъёмка документа о предстоящем усилении тяжёлой авиации в Японии, четыре страницы, с грифом, с подписью начальника штаба. Того самого, который Керриган напечатал сам. На второй странице, во втором абзаце, было слово «Итадзукэ».
На остальных четырёх плёнках были другие бумаги отдела политического советника, за сентябрь и октябрь.
Олдэма взяли в тот же день, вечером, в гостинице. Он сидел в кресле с книгой и, когда вошли, закрыл её, заложив палец между страниц. Спросил, может ли он взять с собой очки. Ему разрешили.
Допрашивал его Керриган сам, на следующее утро, в комнате на четвёртом этаже, с решёткой на окне и с голым столом, и начал не с вопросов. Он положил на стол увеличенный отпечаток с плёнки, вторую страницу, и подвинул его к Олдэму.
Олдэм надел очки и стал читать. Читал он внимательно, до конца, как читал, наверное, всё в своей жизни, и Керриган видел, как на середине второго абзаца, на слове «Итадзукэ», он остановился, перечитал строку и поднял глаза.
— Это не настоящий документ, — сказал Олдэм.
— Нет.
— Вы его составили сами.
— Сам.
Олдэм снял очки, сложил их и положил на стол рядом с отпечатком, аккуратно, дужками вниз.
— В августе, — сказал он. — Я помню. Мне показалось тогда, что там странная фраза в третьем абзаце, канцелярская, не похожая на начальника штаба. Я подумал, что писал заместитель. — Он помолчал. — Значит, вы знали ещё в августе.
— В августе не знал, — сказал Керриган. — В августе было трое. Вы один из трёх.
Олдэм кивнул, как кивают на ответ ученика, который ответил правильно.
После этого он не отпирался. Подтвердил, что передавал документы через Хирано. Подтвердил, что делал это с весны. Назвал, какие именно документы, и Керриган, сверив, увидел, что Олдэм назвал всё, и бумагу о целях переброски, апрельскую, тоже. Кому Хирано передавал книги дальше, Олдэм не знал. Говорил, что не спрашивал и что Хирано ему не говорил. Денег, по его словам, не брал. На вопрос, зачем, ответил, что это его дело и что в протокол он этого говорить не будет. Обыск в гостинице денег не нашёл. Нашёл книги, две тысячи с лишним, и на столе неоконченную рукопись, перевод средневековой японской хроники, триста страниц, написанных от руки.
Под конец, когда протокол был подписан и конвойный уже стоял у двери, Олдэм спросил, что будет с книгами.
— Опишут, — сказал Керриган. — Потом решат.
— А рукопись?
Керриган сказал, что не знает.
— Там осталось сорок страниц, — сказал Олдэм. — Если можно, пусть мне её отдадут. Туда, куда меня отправят. Я её докончу.
Керриган ничего не обещал. Олдэма увели.
Хирано не сказал ничего. Сидел на стуле прямо, сложив руки на коленях, смотрел перед собой и на вопросы не отвечал, ни на английском, ни на японском. В его сумке, в записной книжке, нашли адрес в Аомори: рыбный ряд на рынке, лавка сушёной рыбы. Полиция в Аомори на второй день сообщила, что хозяин лавки раз в неделю ходит на лодке к Хоккайдо, за кальмаром, и что с воскресенья его никто не видел. Лодки у причала тоже не было.
Керриган написал в Вашингтон в тот же вечер. Телеграмма вышла короткой.
«Источник установлен. Отдел политического советника, гражданский сотрудник. Связь через букиниста на Канда. Канал дальше шёл на Хоккайдо через Аомори, конечное звено не задержано. Оба задержанных под стражей. Подтверждена передача апрельского документа. Подробности почтой».
Потом он поехал на Канда, в переулок за университетом. Лавку уже опечатали. На двери крест-накрест висели бумажные полосы с печатями японской полиции, и за стеклом были видны полки, книги до потолка, и на прилавке очки Хирано, в футляре.
Наутро Керриган сдал полковнику отчёт и папку с тремя вариантами. Полковник спросил, что делать с двумя другими цепочками, с русской секцией и с секретной частью.
— Снять наблюдение, сэр, — сказал Керриган. — Там чисто.
Полковник подписал и это.
Глава 38
Беркли
Фотография в личном деле Олдэма была девятилетней давности, с университетского пропуска. На ней сидел человек лет сорока, худой, в очках в круглой металлической оправе, в тёмном пиджаке и вязаном галстуке, и смотрел не в объектив, а чуть мимо, вбок, как смотрят люди, которых фотограф отвлёк от разговора. На обороте было написано чернилами: «Беркли, факультет восточных языков, 1940».