Холодная война (СИ) - Смирнов Роман (читать книги онлайн бесплатно полностью без сокращений txt, fb2) 📗
Глава 35
Высота
Сапёрная лопата у майора Хана была старая, японская, с трещиной на черенке, и ладонь под бинтом от неё горела уже неделю: в Пхеньяне он копал вместе с солдатами.
Полк лежал в лесу с рассвета, после первой ночи марша, в тридцати ли от черты, под соснами, на склоне, и с дороги его не было видно. Люди спали вповалку, укрывшись шинелями и ветками, костров не жгли. Ели холодный рис из мешочков, запивали водой из ручья. Хан не спал. Он ходил между ротами, проверял часовых и смотрел, чтобы никто не вылезал на опушку.
Приказ он получил в полдень, от самого Кима, и Ким отдал его устно, без бумаги.
Ким пришёл к нему сам, один, без охраны, в ватнике, и сел рядом на корень сосны. Развернул на колене карту, новую, на кальке, с чертой, проведённой тушью, и показал пальцем на седловину.
— Сегодня ночью, — сказал он. — Сюда. К рассвету окопаться в полный профиль. Огня не открывать. Ни одного выстрела, что бы они ни делали. Если они откроют огонь первыми, отвечать. Если нет, сидеть.
Хан посмотрел на карту. Черта шла по гребню, а у седловины раздваивалась: одна линия туши уходила по северному гребню, другая по южному, и сопка лежала между ними, ни по ту сторону, ни по эту.
— Это черта, товарищ командующий.
— Это зазор, — сказал Ким. — Черта по гребням. Гребней здесь два. Сопка между ними. Посмотри на карту. Её рисовали в Москве.
Хан посмотрел ещё раз. Потом сказал, что понял.
Вышли в сумерки. Ночь выбрали безлунную, холодную, с ветром, который дул с севера, в спину, и уносил звуки вперёд, к американцам, и поэтому шли тихо, как их учили всё лето: котелки обмотаны тряпками, лопаты привязаны к вещмешкам, чтобы не звякали, у каждого на спине белая полоска, чтобы видел задний. Никто не курил. Команды передавали шёпотом, по цепочке, от человека к человеку.
Шли по своей земле, через свои позиции, через вторую линию, через первую, и на первой линии, в окопах, свои же солдаты из соседнего полка смотрели на них из темноты и ничего не спрашивали, потому что их предупредили. Ким шёл в голове колонны, сразу за разведчиками, и Хан шёл за ним и видел перед собой его спину в ватнике и белую полоску на ней.
Последние три ли шли по седловине, по камню, медленно, чтобы не сорвать ни одного камня вниз, в лощину. Ветер усилился. Слева, внизу, далеко, за лощиной, у американцев горел огонёк, маленький, один, и кто-то там кашлял, и слышно было, как звякнула о котелок ложка.
На вершину вышли в третьем часу. Хан расставил роты по гребню, как было расписано, и люди легли и начали копать, лёжа, тихо, сначала руками, потом лопатами, и камень выкладывали перед собой бруствером, а землю отбрасывали назад. Земля была сухая, каменистая, лопата шла плохо, и Хан сам лёг рядом с крайним пулемётным расчётом и копал вместе с ними, и бинт на ладони промок насквозь.
К пяти часам все были в земле по грудь. К шести, когда начало сереть, в полный профиль.
С американской стороны их заметили, когда стало совсем светло. Хан видел в бинокль, как часовой у колючей проволоки поднял голову, постоял, потом пригнулся и побежал по ходу сообщения, и через минуту там зашевелились, забегали, затрещал где-то телефон. Над лощиной взлетела ракета, красная, ненужная, при свете дня. Никто не выстрелил.
Ким стоял в недорытом блиндаже на обратном скате и смотрел туда же, в бинокль. Потом повернулся к связисту, который тянул провод от соседнего полка, и велел соединить с корпусом.
В Пхеньяне Лебедеву позвонили в начале восьмого утра, в первых числах октября, когда над Тэдонганом ещё стоял туман.
Звонил капитан Сурин, наш офицер связи при корейском корпусе на черте, и слышно его было плохо, через три коммутатора, с треском, так что Лебедев дважды переспрашивал. Ночью корейский полк занял высоту триста восемьдесят шесть. Занял без единого выстрела, окопался, к рассвету стоит.
— Какую высоту? — переспросил Лебедев, хотя уже понял какую.
— Триста восемьдесят шесть, товарищ полковник. Ту самую.
Высоту триста восемьдесят шесть знали на черте все, и наши, и корейцы, и американцы. Черту в своё время провели по карте, по гребням, и чертили её на двух листах. На стыке листов, там, где гребень раздваивался, на одном листе она пошла по северному гребню, а на другом по южному, и голая каменистая сопка между двумя гребнями оказалась в зазоре, ни на той стороне, ни на этой. Наши считали, что она наша. Американцы считали, что их. С прошлой осени на ней никто не стоял: так договорились без всякой бумаги, офицеры обеих сторон, и договорённость держалась год.
— Кто приказал?
— Не знаю, товарищ полковник. Командир полка говорит, приказ сверху.
— А товарищ Ким где?
Сурин помолчал, и в трубке трещало.
— Здесь, товарищ полковник. Он с ними ночью шёл.
Лебедев вылетел через два часа, на связном самолёте, который держали для него на аэродроме за городом. Летели на юг вдоль железной дороги, низко, под облаками, над убранными рисовыми полями, над деревнями, где уже топили печи, и к полудню сели на полевой площадке в долине, в пятнадцати километрах от черты. Оттуда его довезли на машине, а последние два километра он шёл пешком, по ходу сообщения, потому что машину выше не пускали.
Ким был на наблюдательном пункте полка, в блиндаже, вырытом за ночь на обратном скате высоты. Блиндаж был сделан наспех, но толково: два наката брёвен, сверху камень и земля, вход углом. Внутри сидели командир полка, начальник штаба и связист с аппаратом, и Ким стоял у амбразуры с биноклем. Он был в ватнике поверх формы, в сапогах, на которых засохла глина до колен, и лицо у него было серое, небритое, но спокойное.
— Товарищ Лебедев, — сказал он, не опуская бинокля. — Посмотрите.
Лебедев посмотрел.
Внизу, в лощине, метрах в шестистах, тянулась американская колючая проволока, а за ней окопы, и в окопах было движение: каски, люди, кто-то бегом тащил ящик. Ближе, на седловине, никого. А на самой высоте, по гребню и по переднему скату, в свежей рыжей земле, сидели корейцы, полк, окопанный в полный профиль, с пулемётами, и ни один из них не стрелял, и с той стороны тоже никто не стрелял.
— С утра так, — сказал Ким. — Они проснулись и увидели. Бегают. Телефонят. Стрелять не стреляют.
— Москва не давала согласия, товарищ Ким.
— На что?
— На это.
Ким опустил бинокль и повернулся к нему.
— Москва сказала: черту не переходить. Я не перешёл. — Он кивнул на карту, развёрнутую на ящике у стены. — Посмотрите. Карта ваша, ваши штабисты рисовали. Где черта?
Лебедев не стал смотреть. Он знал, где черта.
— Высота не ваша и не их, — сказал он. — С прошлой осени на ней никого не было. Так договорились.
— Кто договорился? Ваши лейтенанты с их лейтенантами. Бумаги нет. — Ким сказал это без нажима. — Я ничего не перешёл, товарищ Лебедев. Я встал на ничью землю. Теперь она наша.
— Как вы сюда дошли?
— Пешком, — сказал Ким. — За две ночи. Сорок ли в первую, тридцать во вторую. Днём лежали в лесу. Машин не брали. Горючего не брали ни литра, можете проверить у ваших кладовщиков. Рис несли с собой, патроны с собой, лопаты с собой. — Он помолчал. — Мы ведь этому всё лето учились. Вы сами ездили смотреть. Два раза. Сами сказали, что ходим хорошо.
Лебедев говорил. И в Москву написал то же самое, в августе.
Командир полка, молодой, худой, с забинтованной ладонью, стёртой, видно, черенком лопаты, смотрел на них обоих и ничего не понимал по-русски, кроме того, что разговор идёт о нём.
— Американцы пойдут вас сбивать, — сказал Лебедев.
— Не пойдут. Пойдут, тогда первыми выстрелят они. А нам этого и надо. — Ким снова поднял бинокль. — Но они не пойдут. У них две неполные дивизии. Летом им привезли ещё полк, из Японии. Всё равно мало. Если они пойдут на высоту, им придётся снять людей с других мест. Они это посчитали ещё утром.
Лебедев вышел из блиндажа, на воздух. Ветер на гребне был сильный, сухой, с запахом свежей земли и дыма от кухонь где-то внизу. Корейские солдаты в окопах оборачивались на него, на его фуражку, и снова смотрели вперёд. С седловины было видно далеко: американские позиции, лощины, дорогу, по которой полз грузовик, и дальше, за сопками, в дымке, море.