Речной Князь 8 (СИ) - "Afael" (книги без регистрации полные версии txt, fb2) 📗
— Отцы святые! — боярин-сосед, осмелев в общем гвалте, развернулся к красному углу. — А вы-то что молчите⁈ Или не видите, под чью руку вас зовут? Под ватажника! Под чёрных! Вы бы хоть слово молвили, пока нас всех тут в войну не записали! Чего ж вы за чёрных-то впрягаетесь, отцы⁈
И вот тут встал седой старец с посохом.
Он не стучал и голоса не возвышал. Просто поднялся в своём тёмном клобуке, и палата стихла сама. Старец переждал последний шорох, обвёл столы сухими, немигающими глазами и заговорил негромко:
— Молчим, говоришь? Изволь, боярин, скажу. Только уши не прячь. — Он повернул голову к Кормчему, и непонятно было, благословляет он его или взвешивает. — Сей человек взял твердыню, какой на реке крепче не было. Взял за одну ночь. И не загубил при том ни единой христианской души. Ни единой. — Старец отделил это слово посохом, сухо стукнув в пол. — Я стар, я десять княжьих усобиц пережил. Князья, с крестами на груди, за межу брат у брата веси вырезали до грудных младенцев. А пришлый в чёрном спас этот город от сечи и у Глотки кровь не пролил. Так кто тут по Божьему уряду ходит, боярин?
Боярин открыл было рот, но старец припечатал его взглядом к лавке:
— А про Стрелку я вам вот что скажу, торговые. Вы мне в храм свечи ставите с низового барыша, на помин души. А я каждую весну поминальные синодики раскрываю. И который год читаю в тех списках не мёртвых — живых читаю! Заживо отпетых! Девок с ягодников, мужиков с плёсов, сирот малых, которых мимо ваших соляных амбаров в клетях свезли, как телят на убой! Вы с того торга кормитесь, в одну воду с людоловами глядите — и думаете свечкой от Господа откупиться?
Старец поднял посох над головой — на палец всего, а купцы в первом ряду невольно вжали головы в плечи.
— Хотите дары хану собирать за то, чтоб клети дальше стояли? Собирайте. Только знайте: чья доля в тот откуп ляжет — тому я сам церковные двери запру. Ни крестин во дворе его не будет, ни венчанья, ни отпеванья в смертный час. Как собак за оградой хоронить велю. Ибо кто людолову платит — тот сам Иуда, продающий брата своего за тридцать серебреников!
— И я добавлю! — с лавки медведем поднялся чернобородый поп с погоста, и трубный бас его прокатился под сводами так, что зазвенела медная ендова на столе. — Я ведь на этого Кормчего сам с крестом и хоругвями выходил! Думал — нечисть по реке идёт! А оказалось, нечисть не на воде — нечисть вот она, в соболях за столом сидит да считает, почём нынче девка с Ольховки! Полон крещёный из поганых рук вынуть — за такое в старые годы к святым причисляли! А кто поперёк этого дела встанет — того я не кадилом, того я вот этими руками за ворота вынесу, прости меня, Господи!
Боярин сел, забыв закрыть рот. Палата молчала оглушённо. Ни один купец больше не глядел на соседей — смотрели в столешницы.
И в это мёртвое молчание Кормчий сказал, не вставая:
— А ведь боярин прав.
Гудим моргнул, думая, что ослышался. По лавкам прошло ошарашенное шевеление.
— Прав в одном. Старой жизни кончилась мера, — Кормчий поднялся, упёршись кулаками в стол, и сразу сделалось видно, кто за этим столом хозяин. — Только войну в ваш дом несу не я. Вы просто дальше своего амбара глядеть отвыкли. Думаете, отсиделись бы по старинке? Посчитайте своей головой. Чем Стрелка кормилась все эти годы? Нашими усобицами. Князь у князя весь спалил — полон вниз повёз. Откупщик мужика за долги со двором взял — туда же сдал. Глотка мыто взяла и пропустила. А теперь усобиц наверху нет, и Глотка для живого товара заперта наглухо.
Он обвёл притихшие ряды тяжёлым взглядом.
— К межени на Стрелку с юга придут корабли с серебром, как каждый год ходят. Клети там стоят, тамгачи с весами ждёт, скупщики съехались — а товара сверху нет! Как по-вашему, утрутся они? Пустыми корабли отправят? Нет, торговые люди. Когда товар не плывёт в руки сам — за ним идут с железом. Не этим летом, так к осени их ловцы да князьки прикормленные сами поднимутся вверх по реке брать то, что вы им недодали. Сегодня они девок по ягодникам воруют, а завтра придут жечь ваши посады, потому что им трюмы набивать надо! Вопрос один: будем сидеть и ждать, пока нас поодиночке в клети поведут — или выжгем это гнездо сами, пока вся их падаль к межени в одном месте собралась!
Он выдержал паузу, давая каждому проглотить эту правду. Гудим слышал, как тяжело, с хрипом дышит через стол смолокур.
— И про зиму скажу прямо, чтоб никто себя сказками не тешил. Хан свой ярлык и свой пай не простит. По осенней грязи конница в наши леса не сунется, а вот к первозимью, когда реки скуёт льдом, как накатанным трактом, — сюда придёт Тумен. Шесть тысяч степных сабель. И спрашивать у ворот, кто из вас торговал со Стрелкой, кто откупался, а кто в церкви свечки ставил, никто не станет. Аркан на всех один, и пепел со всех изб одинаковый.
На купеческом ряду кто-то тонко, по-бабьи всхлипнул, но на него даже не обернулись.
— Раньше от такой силы бежали в чащу да молились, чтоб пронесло, — голос Кормчего зазвенел, как полоса на наковальне. — Больше бежать некуда. Зато у нас есть полгода. Полгода и вся река в руках. Поэтому слушайте уряд, ради которого созван Сход. С этого часа нет больше ни низовых, ни верховых, ни боярских вотчин, ни отдельных купеческих концов. Вся вода от Нового Волока до Глотки сжимается в один железный кулак. Одно войско. Одна казна обороны. Одна работа до седьмого пота. К ледоставу мы оденем эту реку в такое железо и встретим степь таким огнём, что Тумен умоется своей кровью на первом же плёсе. Кто в кулаке — того отстоим всем миром. А кто вздумает отсидеться за своим тыном да припрятать серебро в кубышку… — Кормчий медленно обвёл глазами боярский ряд, — к тому я приду раньше Тумена.
Он сел. В палате стояла такая тишина, что Гудим слышал, как за слюдяными оконницами, на воле, глупо и беззаботно орут над водой чайки. Сам он сидел, навалившись грудью на край, и в голове его провернулась и встала на место простая, ясная мысль. Кончилась вольница по углам. Зиму встречаем вместе — или не встречаем вовсе.
Глава 22
Десятое лето Судимир Микулич ходил в посадниках Устья, и всё время жил меж двух жерновов.
Нижним жерновом была крикливая, жадная до зрелищ и дармового мёда площадь, готовая утром нести на руках, а к вечеру с тем же азартом бить окна и требовать на плаху. Верхним — тихая горница, где четверо стариков без имён и должностей решали, кому в этом городе богатеть, а кому тихо сгинуть в речной воде. Судимир вышел не из боярской кости — поднялся из средних торговых родов своей глоткой, цепкой памятью на десятки имён и редким умением чуять, куда качнётся толпа, за вздох до того, как она качнулась сама. Он знал цену слову. Умел бросить в ревущее вече одно имя — как давеча на казни Глеба бросил имя покойного Лобана, — и повернуть ярость пяти сотен глоток в нужное русло. Он считал себя мастером этого дела.
Но сейчас Судимир сидел за главным столом собственных палат, сжимая в побелевших пальцах резной посадничий посох, и чувствовал, как у него сохнет во рту.
Палата молчала.
Слово «Тумен» висело под сводами, тяжёлое и смрадное, как дым над горящим посадом. Шесть тысяч сабель по первому льду. И последнее, брошенное Кормчим так буднично, словно он погоду на завтра называл: «К тому я приду раньше Тумена».
Судимир скосил глаза влево, на простенок со свечами. Сонный больше не спал. Тяжёлые веки его были подняты, руки сняты с живота и лежали на коленях ладонями вниз. Гордята сидел белый как полотно, и сухие губы его беззвучно жевали воздух. Они тоже услышали. Месяц назад они думали, что купили себе цепного волкодава расчистить реку от мытарей. А волкодав вырос с медведя, сел во главе стола и только что объявил им всем, что старая жизнь кончилась.
Тишина натянулась до предела — и лопнула.
— Да ты… ты в своём ли уме, воевода⁈ — первым не выдержал Творимир, грузный верховой боярин, которого ещё у крыльца осадил Волк. Он вскочил с лавки, багровый, брызгая слюной на чистую столешницу, и страх перед давешней угрозой в нём перешибла простая боярская жадность. — Какой кулак⁈ Какая общая казна⁈ У меня вотчина от дедов! Грамоты жалованные! С какой стати мои мужики должны на твоё войско горбатиться⁈