Речной Князь 8 (СИ) - "Afael" (книги без регистрации полные версии txt, fb2) 📗
Он был подтянут, жилист, с коротким кривым шрамом от виска до скулы и быстрыми, немигающими глазами волчьей породы. На своей доле со стрелки Нажир не жирел — он ковал из неё железо. Три сотни таких вот отборных, прикормленных с руки головорезов стояли у него в остроге за мысом, держали в кулаке оба берега и в любой час были готовы хоть караван сопровождать, хоть от врагов отбиваться.
За своим паем Нажир явился на два дня раньше уговора. Оба они это прекрасно знали, потому что князь снаряжал свои собственные лодьи, и серебро ему требовалось на закуп припаса.
Поднявшись на галерею упругим, хозяйским шагом, Нажир без приглашения опустился на гостевой войлок, положил руки на рукоять меча и коротко кивнул на кувшин. Чашку кумыса он выпил двумя глотками, не морщась, и перевёл тяжёлый взгляд на ларец.
Ильяс молча выложил перед ним увесистый кожаный мешок. Князь взвесил его на ладони — пересчитывать при слугах не стал, знал, что тамгачи на весах не крадёт, — но в калиту убирать не спешил.
— Мало кладёшь, Кутлуг, — сказал он прямо, глядя тамгачи в переносицу. Толмач переводил его отрывистую речь слово в слово. — Нынче в межень торг в половину больший ждёшь, чем в тот год. Стало быть, и берег тебе стеречь вчетверо крепче придётся. У меня три сотни копий, да ещё полсотни конных с весны прикупил. Овёс дорог, сталь кузнецы втридорога гнут. Накинь сотню гривен сверху. Не за красивые глаза прошу — за то, чтоб твои купцы на моём берегу спали без дозоров.
Кутлуг медленно поставил пустую пиалу на столик. Нажир знал себе цену и знал, что без его трёх сотен копий степным счётчикам на лесной реке не усидеть. Но и Кутлуг помнил главное правило отца — цепного волка кормят досыта, но поводок из рук не выпускают.
— Корабли ещё в море, князь, — ровно ответил он. — Сколько придут, столько загрузим, — получишь свою долю с каждого лишнего борта по счёту. Вперёд за некупленный товар ортак не платит. Хочешь взять больше к межени — вези свой привоз. Места в новых клетях всем хватит.
Нажир криво усмехнулся углом рта, отчего шрам на скуле побелел.
— За мной не заржавеет. Через седмицу две сотни своих молодцов по протокам пущу. Потрясём лесовиков, пока они там промеж себя межуются, пригоню тебе сотню-другую свежих голов, без перекупов. Только смотри, тамгачи, приёмку без вычетов сделаешь. Мои ребята дрова не возят, отборный полон будет.
— Добрый товар всегда в своей цене, — спокойно кивнул Кутлуг.
Нажир спрятал мешок за пояс, поднялся и коротко, по-воински коснулся ладонью груди. Кутлуг смотрел на его прямую, перетянутую ремнями спину с холодным одобрением. Этого князя ещё его покойный отец, Турсун, посадил на берег щенком, дал серебра на первую сотню брони и привязал к торгу общим барышом. С тех пор щенок вырос в матёрого вожака, оброс клыками и силой, о которую разобьёт лоб любой залётный гость. Верхним князьям, сидящим на старом мыте, со стрелки доли не слали никогда — те сами жирели с прохода. Здесь, внизу, растили своих. Злых, жадных, повязанных кровью и серебром намертво.
Уже у самой лестницы Нажир придержал шаг и вполголоса бросил через плечо:
— С верховий купчишки давеча шли. Бают, неспокойно выше по реке. Объявился там не то князь какой пришлый, не то воевода из дальних. Заставу Глебову пожёг, мыто старое порушил, порядки свои ставит… Как бы к межени воду нам не замутил.
Кутлуг даже не повернул головы, разглядывая на свету чистоту медной гирьки.
— Наверху каждую весну кто-нибудь воду мутит, князь. На то у тебя и три сотни мечей, чтобы у нас она чистой оставалась. Ступай с миром.
Нажир хмыкнул и сошёл вниз, к своим кольчужникам.
К вечеру торг затих. Заскрипели засовы на амбарах, полусотня степных нукеров в железных куяках разошлась по ночным постам, на берегу запылали костры купеческих стражей и ватаг, съезжавшихся к большой воде. Стрелка ощетинивалась сталью на ночь, как всякая большая крепость.
Кутлуг ужинал варёной бараниной при свете масляного светильника и был глубоко доволен прожитым днём. Привоз принят с походом, югу отвечено, плотники подряжены за малую цену, Нажир со своей ратью при деле. Ровный, учётный день, без суеты и крика.
Когда убирали со стола кости, снизу поднялся Фома — вёрткий, глазастый купчишка с середней реки, из тех прикормленных сорок, которых держат при всяком большом деле. Такие за дармовую чарку да мелкую серебряную чешуйку всегда приносят вести раньше, чем те доплывут с караванами.
— Проходи, Фома, садись к огню, — благосклонно кивнул Кутлуг, знавший соглядатая по имени, и велел Ильясу плеснуть гостю фряжского вина. — С чем пришёл?
Фома выпил, обтёр губы ладонью, оглянулся на закрытую дверь и подался вперёд, понизив голос до свистящего шёпота:
— С чудом пришёл, бачка. Уши бы свои не слышали, сроду бы не поверил… Глотка-то! Пала Глотка!
Ильяс, чистивший ножом тростниковое перо, замер с поднятой рукой. Кутлуг медленно сдвинул брови, не сразу уразумев смысл сказанного.
— Как это — пала? Глотка сто лет на камне стоит. Кто её взял?
— Чёрные какие-то, бачка! С верховий спустились! И главное дело — без осады, за одну-единственную ночь! — глаза у Фомы круглились в неверном свете как плошки. — Ей-богу не вру, сам у беглых с нижнего плёса выспрашивал! Вышли, бают, прямо из гиблого болота, где и зверь-то сроду не ходил. Ударили громом да молнией, ворота дубовые в щепу разнесли, да как завыли нечистыми голосами — у ратников ноги сами подкосились! К рассвету всё кончено было!
Кутлуг слушал внимательно, отложив зубочистку. Война у самой горловины реки была делом серьёзным.
— И что Гриня-воевода? На колу?
— В том-то и диво, бачка, что живой! — Фома даже руками развёл. — И Гриня живой, и княжич ихний молодой живой, и вся дружина до последнего кашевара целёхонька! Ни единого человека насмерть не побили! Сетями, ровно рыбу в невод, всех повязали, и вся сеча! Никого не убили, бачка, крест кладу, ни одной души!
Он повторил это дважды, и вот тут Кутлуг нахмурился по-настоящему. Внутри шевельнулось неприятное раздражение. Когда берут неприступную крепость, людей режут. Тех, кто с оружием, кладут у стен, остальных вяжут в колодки и ведут к нему, на стрелку. Это был понятный, вековой закон войны. Война, на которой никого не убивают и не продают, была неправильной, кривой войной. Так в степи не воевали, и в лесах так не воевали тоже.
— А дальше, бачка, и вовсе смех! — Фома, видя, что его слушают, зачастил веселее. — К полудню этот ихний вожак, Кормчим кличут, вышел на пристань и купцам во всеуслышание объявил: мыта, мол, в Глотке больше нету! Совсем нету, для всякого честного человека! Записали тебя в бересту — и плыви себе даром хоть вверх, хоть вниз!
Сидевший в углу старший приказчик счётного двора, старый Бахтияр, вдруг крякнул и расплылся в щербатой улыбке:
— Ай да лихо! Слышишь, Кутлуг-ага? Мыто в теснине сбросили! Так это ж теперь верхним ловцам провоз вполовину дешевле выйдет! Им же, бывало, местные на заставах руки выкручивали, с каждой головы пошлину драли, а теперь товар к нам рекой пойдёт, сам барыш в руки прыгает!
Ильяс закивал, прикидывая в уме новые расчёты, и за столом сразу сделалось легко и оживлённо. Непонятная ночная война тут же обрела ясный, приятный кошельку торговый смысл.
Но Фома не смеялся. Он мял в пальцах пустую чарку, косился на весёлого Бахтияра и никак не решался договорить.
— Что ещё? — заметил его заминку Кутлуг. — Выкладывай до дна, за тем сидишь.
— Да ведь… как сказать-то, бачка, — купец втянул голову в плечи. — Про мыто-то они отменили, верно. Только велели по всем пристаням передать и другое… Что живым товаром на этой реке отныне не торгуют вовсе. Кто, мол, хоть одну душу в клети сверху повезёт — того вздёрнут без разговору.
В горнице повисла короткая тишина.
А потом Бахтияр раскатисто, от самого пуза, захохотал, хлопая себя ладонями по ляжкам. Усмехнулся тонко Ильяс, качая головой. И сам Кутлуг, откинувшись на спинку резного стула, позволил себе тихий, сытый, исполненный глубокого знания жизни смешок.