Речной Князь 8 (СИ) - "Afael" (книги без регистрации полные версии txt, fb2) 📗
— И ещё спрошу! — Борис разошёлся, тыча в меня куриной ногой. — Крепость ты разбил? Разбил. Мостки, мытный двор по брёвнышку? Раскатал. А чинить кому? Нам? С каких шишей, с отменённых⁈
— Всё, князь? — спросил я весело.
— Покуда всё!
— Ну, тогда и я скажу. Только не про мыт, — я отодвинул тарелку и неспешно обвёл глазами гридницу. — Я ведь, пока ехал да пока за столом сижу, всё на хозяйство ваше гляжу. И знаешь, чего наглядел, князь? Жалость меня взяла.
— Чего-о? — Борис аж куриную ногу опустил.
— Жалость, — повторил я. — Бедно живёте.
Над столом повисла тишина погуще давешней. Василько уткнулся в тарелку, и у него подозрительно тряслись плечи. Давыд медленно поднял на меня тяжёлый взгляд. А Борис побагровел и начал надуваться, как кузнечный мех.
— Это МЫ бедно⁈ — он грохнул ладонью так, что подпрыгнули ендовы. — Да у нас стол ломится! Да у меня в ларях серебра!.. Да богаче нас на всей нижней реке!..
— Вот-вот, — согласился я. — Богаче вас тут нет никого, чистая правда. Три кочки на болоте, и ваша выше всех. С кочки оно, конечно, гора. Это пока с горы настоящей не поглядел.
— Ты мне загадками не говори! С чего бедно-то⁈
— А давай посчитаем, ты же счёт любишь, — я загнул палец. — Серебро у тебя в ларях лежит. Сколько лет лежит? Дедово, поди, на самом дне. И что оно там делает?
— Как чего… Лежит. Хранится.
— Хранится, — кивнул я. — А у меня, князь, серебро работает. Каждая резана при деле: одна лодью строит, другая кузнецу плачена, третья зелье варит, и к осени из каждой выходят две. Твоё лежит и тихо худеет, потому что ларь не курица, яиц не несёт… И ладно бы одно серебро. У тебя же ВСЁ лежит. Лес по увалам, строевой, дубовый — лежит. Покосы дальние, за которые вы с братом межуетесь который год, — лежат. Вода быстрая, что полвека мимо крепости бежит, — считай, тоже лежала, покуда я не пришёл. Мужики твои, сорок здоровых лбов, год за годом тын сторожат, который никто не берёт. Богатство у вас есть, тут ты прав. Только оно всё СПИТ. А спящее богатство, князь, от бедности отличается только названием.
Борис открыл рот. Закрыл. Поглядел на свою куриную ногу, будто впервые её увидел.
— Ну а теперь про твои вопросы, — сказал я, подливая ему браги. — Кто реку стережёт, кто дружину кормит, кто мытню чинит. Вопросы хозяйские, правильные, я такие люблю. Ответ у меня на все три один, только длинный. Рассказывать? Или притомились, князья, утром доскажу?
— Рассказывай уж, — медленно сказал Давыд. Он за весь спор не проронил ни слова, только смотрел, и сейчас смотрел так же, тяжело, не мигая. — Какой теперь сон.
— Тогда слушайте, — сказал я. — Начну издалека, с чужих краёв, а то вы тут на своей кочке сидите и думаете, что весь свет так живёт. Не так.
Я отодвинул ендову и на освободившемся месте стал строить из посуды реку. Солоница у меня встала Глоткой, пирог лёг стрелкой, а дальше, за пирогом, я поставил чару.
— Вот Булгар. Слыхали же про булгар? Ниже стрелки, по большой воде. Богатый город, каменный, с банями, со своей монетой. Вопрос вам, князья, на засыпку. С чего булгарин богат? Ну?
— Знамо с чего, — пожал плечами Борис. — На торгу сидит. Место такое.
— Место, — кивнул я. — А вы на каком сидели? Теснина, вся река в кулаке, мимо никто не пройдёт. Место у вас не хуже булгарского, но булгарин богат, а ты вон в кольчуге дедовой сидишь, несмазанной. Стало быть, не в месте дело… Я тебе скажу, с чего он богат. Вот ты, князь, шкуры куда деваешь? С покосов твоих, со скотины.
— Как куда. Продаю вниз, сырьём. Куда их ещё.
— За сколько?
— Ну… по резане за добрую, — Борис насторожился, чуя подвох.
— А теперь гляди, что с твоей шкурой дальше. Булгарин её за твою резану берёт. Мочит, квасит, дубит, мнёт, красит. Руки прикладывает, уменье прикладывает. И выходит из твоей шкуры юфть, мягкая, крашеная, духовитая, её на всём юге так и зовут, булгарской кожей, нарасхват идёт. И продаёт он её за три резаны. Бывает, что тебе же и продаёт, на сапоги. Ты ещё и кланяешься, что уступил, — я постучал пальцем по столу. — Шкура чья была? Твоя. А две резаны сверху чьи? Его. Вот эти две резаны, князь, промеж твоей шкуры и его сапога, это и есть всё богатство на свете. Кто их берёт, тот богат. Кто отдаёт, тот беден, хоть ты ларями обложись.
Борис смотрел на солоницу, и губы у него шевелились. Он считал. Давыд не считал, Давыд смотрел на меня.
— Дальше, — сказал я. — Хлеб. Худые по урожаю года бывали и не раз. И куда в худой год за зерном ездили? А к булгарам и ездили, кланялись. У лесовиков лес, вода, руки, а хлеб у чужих. Почему так? Потому что у булгарина земля пашет и возит, а у вас лежит да межуется… Теперь ещё ниже возьмём, за море. Паволоки у купцов видали? Вон, у Ермолая давешнего полтрюма их. Стекло цветное, вино, златники ихние, которым вся земля верит. Это всё они ДЕЛАЮТ, князья. Руками. И сарацинов возьми, у тех клинки булатные, каким цены нет, бумага у них есть, ткани такие, что князья за них вотчины закладывают. Весь юг, весь восток, все делают товар и возят его друг дружке, и серебро у них не лежит, а бегает, как вода в колесе. А теперь угадайте с одного разу, что с нашей реки на все эти богатые торги едет.
Стало тихо. Гридница слушала так, что слышен был огонь в печи. Не только князья, челядь застыла у дверей с кувшинами, дружинные, что ужинали с краю стола, развернулись все.
— Мех едет, — сказал я. — Сырьём. Воск едет, сырьём. Шкура сырьём, пенька сырьём, мёд бочкой… И люди. Люди, князья. Единственный товар, который наша река научилась делать сама, из своих, готовым к продаже. Единственный, прости господи, передел, который тут налажен как следует, это из живого человека в серебро, по весу, с биркой. Этим и торгуете. Этим и знамениты от Булгара до Царьграда, спросите любого купца, чем славна наша земля. Мехом, воском и рабами, скажет. Вот и вся ваша торговля, вот и вся цена вашим ларям.
Борис сидел красный, но уже не от злости, я видел. Давыд медленно крутил в пальцах пустую чару.
— Складно говоришь, — сказал он глухо. — Будто сам те края глазами видел. Ты откуда всё это знаешь, Кормчий?
— То моё дело, откуда я всё это знаю, — сказал я.
И не стал больше ничего говорить, а они не стали переспрашивать. Гриня при этих словах только огладил бороду, а по гриднице прошёл этакий тихий холодок, который мне был сейчас очень кстати. Пусть. На чём стоит слава, на том и стоим.
— Ну а теперь от чужого к вашему, — я вернулся к солонице. — Ты, Борис-князь, спрашивал, кто дружину кормить станет да реку стеречь. Отвечаю, как обещал. Дружина теперь на реке одна, общая, моя. Стеречь она будет всю реку, от верховий до стрелки, и ватага твоя лихая из леса сто раз подумает, прежде чем выйти, потому что ответ ей придёт не от сорока дворовых, а от всей силы разом. А кормить эту дружину будете вы. Все, кому она служит. Только не мытом, а долей с дела.
— С какого ещё дела? — тут же напрягся Борис. — Нет у меня дела!
— Вот! — я поднял палец. — Нет. А будет. Слушай сюда, князь, я тебе сейчас твоё богатство из ларей будить начну, ты только успевай… У меня на Твердце волок строится, деревянный, с воротами. Тот волок, как задышит, будет жрать канат. Вёрстами, каждый год, канат на воротах перетирается, его не напасёшься. Плюс флот мой растёт, снасти, якорные концы. Покосы твои дальние, за которые вы с братом межуетесь, под коноплю в самый раз. Ставь канатный двор. Весь мой канат твой будет, за первый год плачу серебром вперёд.
— Вперёд?.. — Борис подобрался, как кот у мышиной норы. — Это сколько ж?
— А это мы с тобой завтра посчитаем, на трезвую голову. Дальше. Вся новая торговля поедет в бочках. Соль, рыба копчёная, смола, дёготь, брага. Бочек на реке вечный голод, добрый бондарь на вес серебра. А у тебя дуб по увалам стоит, его и возить никуда не надо. Бондарный двор ставь, клёпку, обручи. И смолокурни в борах, мне флот смолить дважды в год, да волоку дёготь на лежни бочками… Понял теперь, князь, что я с тобой делаю? Я тебе не милостыню раздаю. Я тебе заказ привёз. Моя река строится, стройка жрёт канат, бочку и смолу, и покупать я это буду у того, кто первым дело поставит. Хочешь, у тебя. Не хочешь, поставлю сам, и тогда уже ты у меня покупать станешь. Втридорога, по-булгарски.