Речной Князь 8 (СИ) - "Afael" (книги без регистрации полные версии txt, fb2) 📗
— Брата нашёл? — спросил я.
Мужик помолчал.
— Нашёл. Бирку евонную нашёл, — сказал он и отступил назад в толпу.
Двор загудел, и из этого гуда полезло, со всех сторон, вразнобой. У этих в Выселках по весне баб свели с полосканья. У тех сосед-бортник ушёл по борти и сгинул, а по осени его в клети видали. Третьи про откупщика, который за недоимку увёл со двора семью целиком, с детьми. Я стоял и слушал, не перебивая, и в голове у меня, помимо воли, складывалась картина. Каждый третий тут был задет. Каждый третий, а молчали все годами, потому что это считалось обыденным. Всегда было. Всегда будет.
— Дозволь, Кормчий, и я скажу.
Голос был негромкий, а двор от него стих разом. Говорил Докука, старший из Грининых восьмерых, седой, с рубцом через щёку. Говорил в землю, без выражения, и оттого на душе становилось погано.
— Племянницу у меня свели. Сестры дочь. Двенадцать годов тому, по ягоды пошла. Ловцы взяли, трое, на долблёнке… Я тогда при дружине был, при жалованье. Собрал всё. Кольчугу продал, коня продал. Успел, она ещё в клети сидела. Она меня видела, — он перевёл дыхание. — Торгуюсь, а купец цену держит. Я набавляю, держит. Потом толмач ихний на ухо мне, по-доброму, жалеючи: уйди, дядя, не трать серебро. Она у ортака в караван записана, заказ на неё снизу стоит. С заказа не продают. С заказа, говорит, разве хан может… Я к тамгачи в ноги кинулся. Нукеры подняли, за ряды вывели, серебро в шапку ссыпали, всё до резаны. Честный торг, чужого не берём, — Докука поднял глаза, и лучше бы не поднимал. — Караван через два дни ушёл. Я на берегу стоял. Платок у ей синий был, матернин. Двенадцать годов тот платок во сне вижу. Вот и весь сказ.
Стало тихо так, что слышно было, как у коновязи переступает лошадь.
Я эту тишину ломать не спешил. В такой тишине внутри людей делается больше, чем от любых речей. Я стоял, смотрел на двор, на сизые рожи, на Докуку, глядевшего в землю, на Гриню, у которого лицо было хмурым, и когда почуял, что пора, начал.
— Значит, если без лишних слов, расклад на Стрелке такой, — я обвёл взглядом полукруг лиц. — Торг держит ханский ортак. При нём тамгачи с ярлыком, писаря с бирками, местный князёк на прикорме и ловцы со всей реки. Так, воевода?
— Так, — глухо уронил Гриня. — Только ты не одних писарей считай, Кормчий. К межени там три счётных двора встаёт. Полсотни нукеров при тамге. У каждого купца по два десятка своих мечей, у князька дружина кормленая, ватаги ловцов да стража караванная. Ты всё в кучу сочти. Тысячу клинков насчитаешь. А то и полторы.
Двор разом притих. Считать тут умели все, и арифметика выходила простая: на каждого нашего — по четыре чужих в железе.
Я помолчал вздох, глядя на Гриню.
— Стало быть, к межени вся эта падаль сама соберётся в одном месте, — сказал я спокойно. — Удобно. Не придётся по верховьям за ними бегать.
Кольцо ратников качнулось. Кто-то в задних рядах нервно хохотнул и тут же подавился смешком. Князь Василько смотрел на меня не мигая, и в его глазах стояло ясное, ошарашенное понимание.
— На Глотку я шёл не ради Глотки, — я заговорил чуть тише, но в мёртвой тишине двора слышно было каждое слово. — Глотка — это только сени. А изба, к которой я шёл с самой весны, стоит на Стрелке.
Гриня шагнул ко мне на полшага. Лицо у старика сделалось каменным.
— Там ханский ярлык, Кормчий, — раздельно, будто слепому у пропасти, проговорил он. — Ты понимаешь, чья там печать висит? На том торге пай самого хана. Тронешь ортак — порвёшь ярлык. А за ярлык Степь не прощает. Хан далеко, да руки у него до самого моря достают, и памяти у тех рук на сто лет хватит.
Двор затаил дыхание. Даже хлыновские подобрались — слово «хан» на этой реке весило больше, чем божий гнев. Боялись все.
Я взял с перил свою миску. Подцепил деревянной ложкой последний холодный ком каши.
— Класть я хотел на его ярлык, воевода, — сказал я буднично, глядя старику прямо в глаза. — И на тамгу его мне класть. И на ортак, и на пай его ханский, и на самого хана, вместе с его длинными руками и столетней памятью.
У Василька за спиной Грини дрогнули губы. А я отправил ложку в рот, прожевал и договорил тем же ровным тоном:
— Я приду туда в межень. Только сетей мы с собой брать не станем, и воды я им пить не дам. Я просто убью их всех. Нукеров. Ловцов. Писарей с их бирками. Каждого, кто привёл туда живой товар, и каждого, кто встанет между мной и клетями. Людей из ям вынем и вернём по домам, чьи дома сыщутся. А сам торг я выжгу до чёрной земли, вместе с весами и ханской печатью, и пепел в реку спущу.
Я вытер ложку о край холстины и поставил пустую миску обратно на перила. Сухой стук дерева о дерево прозвучал над двором как выстрел.
— А хан… — я усмехнулся. — Захочет хан со мной посчитаться — пусть приходит сам. Встретим так, что дорогу сюда забудет.
Мужики стояли в звенящей немоте. Они только сейчас до конца поняли, под чью руку встали этой ночью. И в этой тишине набухало что-то такое тяжёлое и страшное, рядом с чем любой воинский клич показался бы пустым бахвальством.
Первым шевельнулся Докука. Не поднимая глаз от земли, он выдохнул:
— Веди, Кормчий.
И по двору, от ряда к ряду, прокатился низкий, утробный выдох — присяга обречённых на большую кровь:
— Веди… Веди, Кормчий…
— Силой на Стрелку никого не тяну, — я повернулся к дверям сруба. — Кто пойдёт — скажетесь десятникам, время до межени есть. А ты, князь, доедай да ступай умойся. Рожа у тебя в саже.
— Это куда ещё? — насторожился он.
— В гости, — сказал я. — Неладно выходит. Крепость я у твоих дядьёв взял, войско их напоил, племянника вот кашей кормлю. А сам до сих пор не представился. Невежество. Собирайся, воевода, и ты, князь. Едем за реку.
Василько поперхнулся кашей. Гриня медленно, очень медленно огладил бороду, и мне показалось, что в бороде этой что-то дрогнуло. Похоже, старик представил себе лица князей.
— Прямо нынче ехать? — спросил он.
— А чего тянуть. Нынче у них утро тяжёлое, — я поглядел за реку, на западную кручу, где над лесом поднимался к небу далёкий дымок. — Самое время для гостей. И гостинцы у меня готовы.
Глава 15
К полудню мы собрались за реку, и у пристани я узнал, что торговля сильнее страха.
На нижнем плёсе с вечера стояла купеческая очередь, лодей тридцать, снизу шли, с Волгвы, ждали проводки вверх. И всю нашу ночную музыку эта очередь выслушала с первого ряда. «Разящий» бил по берегу, почитай, совсем недалеко от них, вспышки им всю ночь светили в паруса, ядра выли через плёс. Я был уверен, что к утру их сдует вниз, до самой стрелки. Куда там. Ни одна лодья не снялась. Отстоялись, переждали, а к полудню самый бойкий уже подгрёб к разбитой пристани и орал оттуда на весь берег.
Внизу его принимал Гнус, и лай у взвоза стоял такой, что я заслушался ещё с середины спуска.
— … вторые сутки стоим! — купец был круглый, красный, в добротном кафтане, орал с носа лодьи, уперев руки в бока. — У меня соль мокнет! У меня паволоки преют! Когда водить будете, ироды⁈
— А ты куда торопишься, дядя? — Гнус стоял на пристани и ковырял в зубе щепкой. — Постой, подыши. Воздух у нас нынче знаешь какой? Пороховой. Для здоровья первое дело.
— Я те подышу! Вы середь ночи что устроили⁈ Грохочет, светит, воет, над самой макушкой что-то носит! У меня кормщик за борт сиганул, насилу выловили! Кто мне за мокрого кормщика ответит⁈
— А чего ж ты стоял под ядрами, раз страшно? Снялся бы да вниз.
— Ага, вниз! — купец аж подпрыгнул. — Мыто вперёд плочено, ещё с вечера! Уйду, а кто вернёт⁈
Вот она, купеческая душа, целиком. Рядом с ним ночью крушили крепость, ядра выли через плёс, а он стоял на якоре и стерёг свою плаченую резану. Я вышел на пристань, и Гнус с видимым сожалением уступил мне край мостков.
— Чего орём? — спросил я.
— А того орём, мил человек, что порядку нет! — купец меня не признал, да и признавать было нечего, рожа после смытого черепа так и осталась серая. — Стоим, ждём! Вешки не ставлены, провожатого нет, мытня вон лежит вся, тиуна не дозовёшься! А у меня в верховьях уговор, мне к сроку надо! Простой мне кто оплатит⁈