Империя (СИ) - Старый Денис (книги полные версии бесплатно без регистрации .txt, .fb2) 📗
— Так и сиди в нем. А я соль варить стану вокруг, — не уступал Григорий Донец.
Я смотрел на него и вспоминал историю. Я знал про его будущее кровавое восстание. Знал о некрасовцах, которые тоже примут участие в его бунте, а потом, спасаясь от виселицы, станут предателями России и на протяжении долгих веков будут служить турецкому султану, воюя против Российской империи. Так что никакого особого пиетета перед этим человеком, который даже в народной памяти остался далеко не светлым и пушистым героем, у меня не было.
Это же про него в народе родилась страшная поговорка, означающая внезапную смерть: «Кондратий хватил». А вот о Стеньке Разине, к слову, народная молва говорила с куда большим уважением и тоской.
— Всё. Мне это надоело, — резко, как топором отрубил я, прерывая их нескончаемый, лающий спор.
Я медленно обвел взглядом закопченную избу.
— Послушал я вас, господа хорошие. И понял одну простую вещь: Державе нашей нужно забирать бахмутские солеварни себе в казну. Под государственную руку. Иначе между вами здесь скоро кровь рекой прольется.
Оба спорщика, которые только что с упоением выплескивали свою злобу и низменные эмоции друг на друга, вдруг осеклись. Они синхронно, с вытаращенными от изумления и ярости глазами, медленно повернулись в мою сторону.
— Ну а как вы прикажете мне поступать, господа полковники? — я криво, холодно усмехнулся.
Но на душе мне было отнюдь не до смеха. Я прекрасно помнил из учебников: в моей реальности поводом — или, как минимум, одной из главных причин — страшного бунта Кондратия Булавина стал именно отказ казаков выдавать беглых рекрутов, массово стекавшихся на Дон за вольницей. Москва требовала или вернуть людей, или компенсировать казне колоссальные расходы. Но детонатором, искрой, взорвавшей бочку с порохом, стала именно соль. Ценнейший стратегический ресурс этого времени. И именно Кондратий Афанасьевич Булавин, сотник бахмутский, громче всех кричал тогда против власти Петра Алексеевича, защищая свои соляные доходы.
— Так… не можно, — угрожающе, по-медвежьи прорычал Булавин, тяжело упираясь пудовыми кулаками в стол.
— А ты не рыкай на меня, сотник, — мой голос лязгнул металлом. — Я здесь в своем полном и неоспоримом праве. Праве, которым меня наделил сам Государь. Тот самый Государь, коему ты, Кондратий, как и всё Войско Донское, не так давно присягали и крест святой целовали.
Я говорил медленно, раздельно, при этом недвусмысленно, на виду у всех, положив ладонь на массивный эфес своей тяжелой шпаги. Спускать такое отношение к себе, к представителю царской власти, было нельзя категорически. Даже если я преследовал исключительно тонкие дипломатические цели, прощать открытую борзость смертельно опасно.
— А то — что⁈ — рявкнул Булавин, глаза его налились дурной кровью. Он явно и бесповоротно переходил красную черту.
Он начал медленно, тяжело вставать с дубовой лавки, намереваясь всей своей огромной тушей нависнуть надо мной и задавить авторитетом.
Но я оказался быстрее. Намного легче и стремительнее, чем этот неповоротливый степной медведь. Я вскочил на ноги, молниеносно выбросил правую руку вперед и стальной хваткой обхватил немалого размера бритый череп казака.
Резкий рывок вниз.
— Бам!
Глухой, страшный удар лобной кости Булавина о толстую дубовую столешницу эхом разнесся по избе. Посуда жалобно звякнула.
Из сломанного носа сотника тут же обильно, толчками, хлынула густая темная кровь, заливая бороду и стол. Булавин, мгновенно потерявшись в пространстве от болевого шока, закатил глаза, пошатнулся и чуть было не рухнул кулём на грязный пол.
В последнюю секунду его брезгливо, но крепко подхватил под мышки Григорий Донец-Захаржевский.
Изюмский полковник аккуратно усадил обмякшего конкурента обратно на лавку и медленно поднял на меня взгляд.
— Ты с чего так круто-то, боярин? — не столько испуганно, сколько с явной, холодной опаской спросил он, глядя, как я спокойно вытираю испачканные в крови Булавина пальцы о белоснежный платок.
Белоснежный платок у казака! Нонсенс.
— Со мной так разговаривать нельзя. Никому, — я медленно, брезгливо вытирал испачканные в крови Булавина пальцы о белоснежный голландский платок, не сводя тяжелого взгляда с изюмского полковника. — И ты, Григорий Ерофеевич, как человек чести и присяги, подтвердишь: этот степной медведь вздумал лаяться на меня. Обзывал меня и самого Государя всякими похабными, воровскими словами. Понял ли ты меня, полковник?
Я сделал короткую, ледяную паузу, позволяя смыслу моих слов проникнуть в хитроумный мозг Донца-Захаржевского.
— Подтвердишь — и быть тебе тогда главным слободским атаманом. Единоличным. Я напишу нужные слова Государю и боярам в Москву. Выведу тебя из-под черкасской руки.
Кнут и пряник — извечные антагонисты управления, но они всегда вынуждены ходить в паре. Одной лишь жестокостью и запугиванием людей можно добиться куда меньшего, чем если, помимо животного страха, давать им еще и что-то сладкое пожевать. Власть, земли, монополию.
— Как скажешь, генерал, — медленно, обдумывая каждое слово и уже прикидывая барыши, кивнул полковник. Глаза его алчно блеснули.
Я коротко кивнул в ответ и тут же, резко развернувшись, вышел за тяжелую дубовую дверь сеней.
Там я сразу встретился взглядом со своим сотником Глебом. Опытный рубака, он наверняка уже понял по интонациям, что именно происходит внутри, и ждал приказа. Звонкий, костяной удар буйной головы Булавина о дубовый стол был прекрасно слышен и через толстые доски закрытых дверей.
— «Желтый цвет», — коротко, вполголоса бросил я Глебу, немедленно возвращаясь и закрывая за собой дверь в переговорную.
Этот пароль из нашего нового тактического лексикона означал высшую степень боевой готовности. Еще не бой, но подготовка к нему. Мои стрелки должны были мгновенно, без шума и пыли, взять под полный контроль все ключевые точки бахмутского острога. Заблокировать казармы, перекрыть ворота, навести жерла легких пушек на майдан. И провести ряд других жестких мероприятий, которые в ту же секунду поставили бы потенциального противника — бахмутских казаков — в катастрофически неловкое положение, заставив их либо безропотно подчиниться, либо безнадежно и кроваво умереть.
— Григорий Ерофеевич, ты пойми меня правильно, — я вернулся к столу, пока мои гвардейцы, бесшумно скользнув в избу, деловито и жестко вязали сыромятными ремнями мычащего, приходящего в себя Булавина. — Я ведь не слепой. Я этого Булавина насквозь вижу, и не так давно за ним наблюдаю. Не для него писаны понятия государственного подчинения и ясной головы. Да будь у него сейчас под рукой хотя бы крепкий отряд в две тысячи сабель, так он бы уже завтра пошел на Черкасск — свои права силой заявлять на главную войсковую атаманскую булаву. А мне кровавые потрясения здесь, на южном фронтире, не нужны.
— Я понял тебя, боярин, — Донец-Захаржевский нервно сглотнул, глядя, как туго затягиваются узлы на запястьях его недавнего оппонента. — Но пойми и ты мою нужду! Я не хочу и не могу отдавать бахмутские соли казне, не имея с них солидного приработка. На что мне тогда крепости по Изюмской черте обустраивать? На что казаков слободских держать в найме на границе, чем их, окаянных, кормить? Сейчас-то провианта в достатке, я знаю, что ты лично тому зело поспособствовал, разгромив ногаев. Но что дальше будет? Люд прибывает, переселенцев с севера всё больше, сербов беглых тех же становится густо. Не будь у нас своей вольной соли — худо нам здесь придется. С голодухи взбунтуются.
Я лишь понимающе усмехнулся.
На самом деле, я прекрасно, до мельчайших экономических нюансов понимал, что именно хочет сделать хитрый полковник Донец. Да и что планировала сделать жадная старшина Булавина, которого мои люди прямо сейчас, пока я вел светскую беседу с изюмским полковником, спеленали веревками, как опасного зверя.
Есть в бескрайнем Диком поле один удивительный исторический феномен. Огромное, просто неисчислимое количество бродячего крупного рогатого скота. Диких бычков, несметных стад коз и овец. Удивительно, но попадались даже одичавшие свиньи, хотя их, по понятным причинам, выживало в степи гораздо меньше. Все же мусульманская ранее территория.
