Федька Волчок 3 (СИ) - Шиляев Юрий (книга регистрации .txt, .fb2) 📗
До дома-пагоды Бадмаева ехали два часа. Перед домом стояло несколько саней. Я вбежал в дом и, едва кивнув присутствующим — а посетителей в приемной набилось достаточно — прошел к дверям кабинета. Молодой бурят-прислужник попытался задержать меня.
— Петр Александрович сейчас занят, — произнес он ровным голосом.
Но дверь в комнату, где старый бурят принимал посетителей, распахнулась и на пороге появился сам Бадмаев. Бросив на меня быстрый взгляд, он поклонился присутствующим.
— Прошу простить, господа… дамы… но, к сожалению, у меня срочный вызов, — и махнул рукой, приглашая меня следовать за ним.
Я прошел в комнату, закрыл за собой дверь.
— Что же вы мне не телефонировали? — упрекнул он.
— Совсем из головы вылетело, даже не вспомнил про телефон! — воскликнул я, стукнув себя по лбу ладонью.
Действительно, сглупил. Но когда выбежал из дома, я не думал вообще ни о чем, кроме того, что дед умирает.
Бадмаев не торопясь собрал в старый, матерчатый саквояж предметы культа. Туда перекочевала со столика поющая чаша, благовония, курительница, небольшая жаровня. Еще несколько предметов он взял с полки.
Собирался минут двадцать и хоть я готов был уже на стену лезть от его медлительности, но молчал, понимая, что бурят будет помогать не только по доброте душевной. Но я готов был заплатить любую цену.
В Рождествено летели, как на крыльях, кучер то и дело щелкал кнутом, погоняя лошадей. Но мне казалось, они едва тащатся. Мыслями я был там, у кровати деда. «Господи, хоть бы не умер, пока мы в пути», — молился я.
Бадмаев всю дорогу молчал, прикрыв глаза, заговорил перед самым домом.
— Я только взгляну на его карму, — как всегда туманно произнес он. — Если можно, скажу. Если нельзя — тоже скажу.
— Петр Александрович, вы же врач, — воскликнул я. — Вы же должны бороться за жизнь больного! Сделайте все возможное, я в долгу не останусь. Я хочу, чтобы дед жил!
— А сам он хочет? — вопросом на вопрос ответил бурят и вошел в дом.
Дом был тихим, слуги разговаривали шепотом, передвигались бесшумно, словно тени. В коридорах не суетились вечно снующие по дому горничные с тряпками и метелками, с кухни не выносили подносы с едой, как это всегда бывало во время ужина. Тишину нарушил только бой часов в фойе.
Мы передали верхнюю одежду слуге, и быстро поднялись по лестнице. Я почти добежал у двери и, развернув к себе Анисима, который стоял прижавшись лбом к стене, выдохнул:
— Как он⁈
Анисим кивнул и снова уткнулся заплаканным лицом в стену. Рядом тихо рыдала Глафира Сергеевна, то и дело поднося к лицо платок.
— Да что ж вы его раньше смерти хороните⁈ — разозлился я и толкнул дверь в спальню.
Попа рядом с кроватью не увидел, в комнате была только Настя. Она сидела у кровати Ивана Васильевича, держала его сухую ладонь в своих руках.
— Отче наш, Иже еси на небеси да святится имя твое… — услышал я.
Бадмаев подошел к кровати, Настя вскочила и отошла в сторону.
— Выйди пожалуйста, — попросил ее.
Девушка обожгла меня сердитым взглядом, но возражать не стала, просто выполнила просьбу.
Бадмаев взял кисть Рукавишникова, нащупал пульс и замер, глядя на циферблат своего брегета. Потом склонился над дедом, пальцами оттянул его веки вверх.
— Я буду здесь долго, никто не должен войти в комнату, скажи всем, — Бадмаев произнес это как-то буднично и тут же попросил:
— Сам вернись, помогать будешь. И попроси, чтобы под дверями не стояли, будут мешать. Они громко скорбят, громко думают…
Я вышел в коридор.
— Анисим, — обнял дедова друга, похлопал по спине, успокаивая. — Иди к себе. И вы, Глафира Сергеевна, тоже идите. Насте приготовьте постель в моей комнате.
— Никуда я не пойду, — возмутилась Настя. — Вдруг укол надо будет поставить или другая какая помощь понадобится?
— Настя, дорогая моя, Петр Александрович — образованный человек, врач. Он справится. А я ему помогу. Но он попросил, чтобы под дверями никто не шумел и вообще никакой возни не было. Иди, отдохни, тебе правда нужно.
Я подождал, пока коридор опустеет и вернулся в комнату.
Петр Александрович уже разложил на полу все, что принес с собой. Возле кровати стояла жаровня, угли в нее Бадмаев взял из камина. Рядом, на тканом маленьком коврике стояла чаша, тут же курительница, над которой поднимался вверх сизый дымок, закручивался вензелями и таял в воздухе. На столе горела еще одна свеча, рядом лежала открытая книга. Бадмаев подошел к столу.
— Читаешь это, девять раз по девять, — он ткнул пальцем в псалом девяностый, перелистнул страницы, открыв молитвенник на следующей закладке. — Потом «Отче наш», тоже девять раз по девять. После молитву о болящих — просто девять раз. И опять возвращаешься на девяностый псалом. Без остановок, без перерывов, без эмоций. Просто читаешь и читаешь, пока я не закончу. Здесь важно не чувство, здесь важен ритм.
Он вернулся к своему коврику, сел, поджав под себя ноги на восточный манер и, взяв жезл провел по краю чаши. Чаша запела, застонала, а я начал читать:
— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…
Бурят затянул свое — заунывно, мелодично, в той же тональности, что пела чаша. Звук взлетал вверх, и голос Бадмаева становился вышеи тоньше, звук падал, опускаясь до самых низов, и Бадмаев пел ниже, порой переходя на горловое пение.
А я читал, не останавливаясь:
— Отче наш, Иже еси на небесех…
Было такое чувство, будто сознание раздвоилось: вот он я читаю молитву. И наблюдаю за происходящим, отмечая каждое действие бурята — тоже я.
Бадмаев бросил в жаровню горсть сухой травы. По комнате поплыл дым. Различил розмарин, лаванду, кажется, сандал. Но вот что за горькие ноты в этом аромате — определить не смог.
Я читал:
— Владыко Вседержителю Святый Царю наказуяй не умерщвляяй, утверждай ниспадающия и возводяй и низверженные…
Бурят провел жезлом по чаше, звук получился долгим, похожим на стон. Показалось, что этот звук проникает в меня сквозь кожу, вынимает душу. Петр Александрович встал, в одной руке колокольчик, в другой пучок тлеющей травы. Он склонился над дедом, пел и одновременно водил этим пучком над кроватью. Звук его колокольчика терялся в пении чаши, но все равно был слышен. Тот, что висел у меня на шее, отзывался — по-другому, грубее, но отзывался на эти звуки.
— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится… — читал я.
Когда-то давно я — тогда еще молодой геолог, в экспедиции серьезно поранил руку. Кровь остановить не смогли, перемотали кое-как.Надо было ехать в ближайший фельдшерский пункт, но машина не заводилась. Поварихой в ту поездку была женщина из местных, нанятая временно, пока не подъедет наш человек из Барнаула. Глянув на меня, она сказала, чтобы я подошел. Размотала бинт и, проигнорировав льющуюся кровь, так же вот открыла молитвенник, ткнула пальцем в страницу и в точности как сегодня Бадмаев, приказала: «Читай. Не останавливаясь, читай».
Я читал где-то минут двадцать. Был в трансе, ничего, кроме слов молитвы не существовало вокруг. Очнулся от прикосновения. Повариха трясла меня за плечо. Когда я замолчал, она взяла мою руку. Кровотечение прекратилось. Женщина хмыкнула: «Хорошо. Теперь эту» — и снова ткнула пальцем уже в другую молитву. Когда закончил, рана, которую, как я думал, придется зашивать в амбулатории, затянулась. Свежий розовый шрам пересекал ладонь. А женщина сказала: «Лечат словом, — потом помолчала, помешивая в котле кашу. — И убивают тоже словом»…
— Отче наш Иже еси на небесех да святится имя Твое…
Время перестало существовать, осталась только молитва. Бадмаев, его заунывная песня и пение его чаши перестали отвлекать, стали фоном.
Когда он потряс меня за плечо, я не сразу среагировал, дочитал очередную молитву до конца и только потом поднял на него взгляд. Лицо бурята похож на сморщенное яблоко — так глубоко прорезали кожу морщины. «Как человек постарел лет на десять за такое короткое время?», — мелькнула мысль и пропала.
