Речной Князь 8 (СИ) - "Afael" (книги без регистрации полные версии txt, fb2) 📗
— Мужики! — заорал Клещ на весь луг. — Она сама в руку идёт! Гля! Я не глядел даже!
— Да ну…
— Вот те ну! Сам попробуй!
И пошло. По всему строю рвали клапаны, совали горшки обратно, рвали снова. Кто-то прыгал на месте, слушая себя, — не гремит, не съехало, не бьёт по зубам. Бугай сиганул через лежащее бревно туда-обратно, остановился и захохотал.
— А я на Глеба как ходил⁈ Нож тут, тул там, огниво на пузе под кольчугой! А тут — всё на мне! Всё на мне, братцы! Справно — то как!
Старый дружинный из твердецких, седоусый, в железе, поди, с отрочества, молча подогнал на себе лямки, присел, встал, потянулся за спину и достал из сухарки сухарь. Поглядел на него. Откусил.
— Двадцать лет воюю, — сказал он соседу негромко. — Жру в строю впервые.
— А спать в ней можно? — крикнул кто-то из молодых.
— Нужно! — отозвался Волк. — Я и спал. Жалко снимать было.
Гнус ходил меж рядов гоголем и каждому второму сообщал, что сухарная сумка — его придумка, и что без него тут все бы с голоду попадали. Ему уже даже верили.
А под конец, когда сбруя села и урок затвердили, я велел вкопать на краю луга древко.
— Теперь далее. Ночью, под стеной, вы услышите звук. Услышите его первый раз в бою — худо будет, и я не шучу. Потому слушаем сейчас, при солнышке, и запоминаем: всё, что воет, — наше. Бояться этого будет ворог.
Я поднёс огонь и отошёл.
Верещалка зашипела, ударила золотым столбом — и запела снизу вверх, из рёва в визг, а потом в тот нечеловеческий вой с переливом, от которого у меня, слышавшего его который раз, всё равно продрало хребет.
Строй шатнуло. Половина твердецких оказалась с обнажённым железом, сама не заметив, когда его вынула.
А Гостомысл стоял неподвижно, только борода его медленно ехала вниз вместе с челюстью. Верещалка довыла, плюнула последним снопом и стихла. Над лугом звенела тишина.
— Матерь божья, — выговорил старик. — И эдакое — ночью. Со всех сторон. По сонным.
— По сонным, воевода.
Он поглядел на дымящееся древко и в глазах стояла зависть.
— Эх, — сказал он с чувством. — Пораньше бы мне такое
Сбруя сбруей, а горшков в работе не видал ещё никто, кроме нас четверых. Такое надо показывать, рассказом тут не отделаешься.
Мы перевели строй на дальнюю гарь. Там с утра стояло приготовленное: плетень в полсотни шагов, за ним рядком несколько соломенных болванов в старых рубахах, а поодаль клетушка из жердей под лапником, с дверцей и оконцем — вроде малой караулки.
Строй разглядывал болванов с весельем.
— Гнус, глянь! Крайний-то в твоей рубахе!
— Где⁈ — Гнус пригляделся и возмутился. — Моя и есть! Я её чинить положил! Дарья отдала, что ли⁈
— Вот и починим, — сказал Бес.
Я вышел перед строем.
— Смеяться кончили. Показываю, как с горшком работают, и правило тут одно, зато железное. Глядите на Рыжего.
Рыжий встал вполоборота к плетню, открыл зуб, тронул фитиль — пыхнуло. Бросок у него вышел длинный, и в тот же вздох, как горшок ушёл с ладони, Рыжий лёг. Просто упал, где стоял, лицом в землю, накрыв голову руками.
За плетнём ахнуло.
Строй присел. Над плетнём встало облако, полетели клочья соломы, и когда дым снесло, Гнусова рубаха на крайнем курилась дымком.
— Вот, — сказал я в наступившей тишине. — Всё, что вам надо знать, вы сейчас видели. Подпалил — кинул — лёг. Три дела, одно за другим, без остановки. Не любоваться, не глядеть, как летит, не ждать грохота. Кинул — упал, где стоял. Кто останется стоять рядом — тому не поздоровится, горшок своих от чужих не отличает. Повторите мне правило.
— Подпалил — кинул — лёг! — вразнобой отозвался строй.
— Хором и трижды.
Повторили хором и трижды.
— Если кидаете в караулку или в окно — прячьтесь за стену, добавил я и взял дымовуху. — А это дым. Его в чистое поле не кидают, ему тесноту подавай. Дверь, оконце, караулка, башня. — Я ткнул горшок в оконце. — И всё, и отошёл. Дальше он сам.
Из клетушки пополз дым. За малое время клетушку стало невидно, а дым всё полз и стелился понизу, не желая подниматься.
— И вот оттуда, — сказал я, — Кто оттуда выйдет, тот слепой, и воевать ему неохота будет до самого вечера. Желающие проверить есть?
Желающий нашёлся, из твердецких, молодой и гордый. Зашёл с наветренной, нырнул в дверцу, продержался два вздоха и вылетел обратно на четвереньках, слепой, с соплями до земли, под хохот всего строя. Отпаивали его водой.
— В бане, — сипел он, — и то жарчей бывало… врёте вы всё… дайте ещё разок…
— Будет тебе разок. У Глотки.
Остаток дня учились метать. Пахомов брак, набитый песком, летел через гарь сотнями бросков, строй кидал десяток за десятком, и над гарью стоял сплошной ор десятников: подпалил — кинул — лёг! Ложиться выучились быстро, после того, как первые неслухи получили от своего десятника по загривку. К вечеру кидали уже слитно, и падали дружно, как подкошенные. Даже Гостомыслова дружина перестала коситься на горшки, как на нечистую силу.
Я стоял на краю гари и смотрел, как полторы сотни мужиков в новой сбруе раз за разом встают, мечут и падают в вечернюю траву. Осталось им показать как ноги и руки перетягивать при венозном кровотечении.
— Ну что, Кормчий? — Волк остановился рядом, стирая копоть со щеки. — Готовы?
— Готовы, — оскалился я. — Завтра выходим. Покажем Глотке как воевать нужно.
Волк ухмыльнулся.
Глава 9
Гостомысл вышел на берег до света. Спать не спалось, старые кости перед походом всегда ныли, а тут ещё река шумела под туманом так, будто торопила. Он встал у крайнего сарая. Хотел поглядеть на сборы со стороны, как привык глядеть с заставной вышки на чужое войско.
Поглядел.
По утоптанному берегу катили тележки. Малые, лёгкие, на двух колёсах, с плетёными коробами поверху. В коробах стояли ящики, переложенные сухим мхом, из ящиков глухо постукивала глина. Пацан лет двенадцати вёз на такой тележке вязанку древков, у каждого на конце сидела глиняная голова. Верещалки. Гостомысл вчера слышал, как одна такая выла над полем, у него до сих пор свербело в ухе. Следом катили ядра в гнёздах из жгутов да картечь в тугих мешках. Старик хмыкнул в бороду. Он всю жизнь возил припас вьюками да волоком, через сколько грязи перетаскал на горбу, а тут каждому горшку своя постелька. Будто не на войну собрались, а яйца на торг повезли.
Пушки уже стояли у сходней на своих ходах. Про них он думал весь вечер. Гром на колёсах. Этакую тяжесть через болото тащить удумали, и ведь потащат, по глазам видно.
Пленных вывели, когда развиднелось. Рыбаки с Глотки стояли кучкой под приглядом, смотрели на пушки, на тележки, на чёрный строй у воды. Лица у них были бледные, как рыбье брюхо. Старшой, кряжистый Линь, глядел дольше всех. Потом отвернулся и сел на бревно спиной к реке. Гостомысл его понял. Такое везут к твоему дому, а тебе стоять да смотреть.
Войско строилось у сходней. Старик прошёл вдоль строя, и чем дальше шёл, тем медленнее ступал. Каждый боец стоял в чёрном, поверх чёрного сидела сбруя, в гнёздах горшки, у сердца сухой карман с огнём. Его собственные твердецкие стояли тут же, в таких же сбруях. Мужики нет-нет да трогали пальцами клапаны, как трогают обновку. Хлыновские не трогали. Хлыновские в этой сбруе стояли, как в своей шкуре.
Наймитово войско, подумал старик без злобы. Думал он так про Кормчего давно, с того дня под Твердцей, когда парень ушёл в мёртвый лес к вильцам, а вернулся с их клятвой. Гостомысл полжизни рубился с лесными на Меже и знал твёрдо, что словами их не взять. Этот взял. Расколол молнией сосну, снёс топором кровавого идола, и лес лёг под него, как битая собака. Такое человеку без покровителя не по плечу. А с каким покровителем парень столковался, про то старик у богов не спрашивал. Боязно было услышать ответ.
К строю вышла Дарья. Братину несли перед ней двое пацанов на рушнике, старую атаманскую чашу, из которой пили ещё при прежних атаманах. Сама Дарья шла следом с бочонком под мышкой. Лицо у неё было такое, будто она идёт виниться перед всем миром.