Леонид: Испания 2 (СИ) - Коллингвуд Виктор (книги онлайн полностью бесплатно .txt, .fb2) 📗
— Значит так. ЦАГИ — бетон и политическая крыша. А Брежневу, значит, — железная крыша? Хорошо устроились, Леонид Ильич!
— Вообще-то, я там иной раз работаю. Если мои бумаги по авиации зальёт дождём, ущерб обороне будет больше, чем от одной крыши.
— Умеете вы личное дело поставить на государственную высоту.
— Учился у лучших!
Бочаров покачал головой, но уже записал что-то на отдельном листке.
— Дам бригаду кровельщиков. Через ремонтную контору. Договаривайтесь на выходные дни, неофициально. Всё оплатите. Железо — по накладной!
— Согласен.
Устинов всё-таки не выдержал и кашлянул, пряча улыбку.
Я понимал, как это выглядит. Сегодня это смешная просьба между старыми знакомыми. Завтра — пункт в справке: «используя служебное положение». Послезавтра — вопрос на комиссии. В нашей стране быт никогда не был просто бытом. Он был сырьём для аппаратной войны.
Но крыша, зараза, действительно текла. Год простояла нормально, а в марте понеслось… А живем мы, между прочим, здесь и сейчас, и семья у меня не казенная. Лида и так меня почти не видит, для нее эта дача в Барвихе — можно сказать, свет в окошке. Да и бумаги по авиации я действительно не хотел сушить над печкой.
Бочаров подписал короткую записку, отложил её в сторону и поднялся, давая понять, что разговор окончен.
— Вы меня из Харькова в Москву привезли, — сказал он, пожимая мне руку. — Иногда думаю: лучше бы сразу в ссылку отправили. Там, говорят, хотя бы бетона не просят.
— Места были заняты. Никита Сергеевич в Казахстан уехал первым.
— Вот смотрите, вернётся ещё.
— Не каркайте, Николай Пахомович. У нас и без этого проблем хватает.
На лестнице Устинов догнал меня и тихо сказал:
— Бетон мы, кажется, получили.
— Получили.
— Но теперь вы должны товарищу Сталину объяснить, почему метро важнее Дворца Советов.
— Не важнее, — поправил я. — Срочнее. Как-нибудь объясню.
На следующий день мне позвонил Поскребышев. Как оказалось, в Москве нельзя было передвинуть кубометр цемента так, чтобы через час об этом не знали три секретаря, два наркома и один усатый человек с трубкой.
Взяв папки, я поехал.
В Кремле было тихо. Поскрёбышев встретил меня без лишних слов, провёл, открыл дверь.
Сталин стоял у стола и смотрел на разложенные бумаги. На верхнем листе я сразу узнал схему Поликарповского штурмовика. Значит, докладывали быстро.
— Пришли, товарищ Брэжнев, — сказал он, не оборачиваясь. — Хорошо.
Я остановился у стола.
— Здравствуйте, товарищ Сталин.
Он кивнул, взял трубку, набил табак не спеша.
— Говорят, вы уже и московским бетоном распоряжаэтесь!
Вот оно.
Оправдываться было нельзя. Оправдание сразу ставит человека ниже обвинения.
— Не распоряжаюсь, товарищ Сталин. Пытаюсь не дать сорвать авиационные испытания.
Сталин повернулся.
— Бетон теперь — тоже авиацыя?
— Если из него строят аэродинамическую трубу — да. Вы давали на посройку новых труб ЦАГИ два года. Срок вышел, они не готовы. И что делать?
Он усмехнулся краем рта.
— Смело. Ну, докладывайте.
Я открыл лист со штурмовиком.
— Поликарпов облетал новую машину. Двухдвигательная, два «Райт-Циклона», неплохая броня, отличное вооружение, способен работать по переднему краю. Не набирает скорости!
— Самолёт плохой?
— Рано говорить. Машина нужная, но сопротивление выше расчётного. Капоты, радиаторы, сопряжения, бронекоробка, подвески. Всё это надо продувать. Без большой трубы ЦАГИ конструктор гадает, а лётчик потом проверяет догадку собственной шкурой.
Сталин слушал, постукивая мундштуком о край пепельницы.
— Малых труб мало?
— Для отдельных решений — хватает. Для такой машины — нет. И это касается не только штурмовика. И-17, скоростные бомбардировщики, капоты моторов, радиаторы, будущие высотные машины. На глазок можно только сарай строить. Скоростной самолёт так не получится.
Сталин поднял глаза.
— Вы любите резкие слова. Почему пошли к Бочарову, а не через наркомат?
— Потому что наркомат пришлет грозную бумагу, ЦАГИ — напишет ответ. Строители попросят уточнить фонды. Москва скажет, что всё распределено. Через месяц мы получим три папки бумаг и ни одного куба бетона. А Бочаров держит московские стройки за горло. Без него труба будет стоять в очереди за метро, Дворцом Советов, набережными, мостами и жильём.
— И вы рэшили очередь изменить.
— Я решил показать, что оборонная испытательная база не должна стоять после декоративных работ.
Сталин слегка прищурился.
— Декоративных?
Слово получилось опаснее, чем следовало. Я сам это понял, едва произнёс.
— Не в смысле ненужных, товарищ Сталин. Но, скажем, тот же Дворец Советов. Он нужен, как символ. Но после того, как мы построим действительно первоочередные объекты. Мы же не в Древнем Египте, пирамиды строить!
Сталин выпустил клуб сизого дыма.
— Значит, Дворец Совэтов вам не нравится!
— Нравится. Красивейший объект, самый лучший. Сразу после труб ЦАГИ.
— Дворец — это не просто дом, — сказал он наконец. — Это знак. Для своих и для чужих. Страна должна видеть, что строит большое.
— Согласен.
— А вы приходите и говорите: подземка и трубы важнее.
— Срочнее, — поправил я. — Не важнее. Срочнее. Дворец должен венчать сильную Москву, а не вытягивать из неё последние жилы. Если город задыхается без транспорта, если оборонные стройки стоят, если ЦАГИ не может дать трубу авиации, то символ получится дорогой, но плохо подкреплённый.
Сталин остановился у карты.
— Бочаров так же думает?
— Бочаров думает, как человек, у которого все требуют бетон и никто не спрашивает, откуда его взять.
— Он ваш человек.
— Был моим харьковским человеком. Теперь он — московский хозяин. Это две разные породы Бочаровых.
Сталин усмехнулся.
— Бочаров даст ЦАГИ бетон?
— Частично. Не всё, что надо, однако достаточно, чтобы критический участок сдвинулся.
— И крышу на даче вам тоже даст?
Вот теперь внутри стало холодно. Прослушивают кабинет Николай Пахомыча. Сто процентов!
— Товарищ Сталин, если считаете неправильным — откажусь.
Сталин смотрел на меня несколько секунд, потом неожиданно хмыкнул.
— Нэ надо. Бумаги по авиации должны быть сухими.
Я промолчал.
Смысл был понятен: знаю. Не только про бетон, но и аро крышу тоже. Про любую мелочь, которая завтра может стать большим делом.
Сталин сел, отодвинул справку по Бочарову.
— Я, собствэнно, вот о чем хотел поговорить: вы на Семнадцатом съезде стали кандидатом в члены ЦК.
Переход был такой резкий, что я сначала не понял, куда он ведёт.
— Так точно.
— Ждать Восемнадцатого долго. Работа у вас уже не кандидатская. Специнспекция. Особая комиссия. Армия. Моторы. Авиация. Теперь Москва и бетон. Нельзя давать человеку работу члена ЦК и оставлять его с правами кандидата.
— Надо будет перевести вас в члены Центрального Комитета. Оформим как положено. Ждать съезда не будем.
Он сказал это почти буднично, но меня охватила волна радости, сами собой расправились плечи.
— Это большая честь, товарищ Сталин.
Большая честь. И большой прицел на спине.
Кандидат в члены ЦК ещё мог иногда притворяться полезным специалистом при вожде. Член ЦК становился политической фигурой. А политических фигур в нашей стране сначала поднимали повыше, чтобы потом всем было видно, как они падают.
Но отказаться было невозможно, да и глупо. Новый статус давал рычаги. Наркоматы, парторганизации, директора заводов, военные управления — все они гораздо лучше понимали печать ЦК, чем умные доводы.
Просто за каждый рычаг приходилось платить.
Сталин, кажется, прочёл часть мыслей по лицу.
— Не радуетесь.
— Думаю, как соответствовать.
— Я за вас ужэ подумал. Вот, возьмите!
И протянул мне красную папку. На ней не было ни самолётов, ни метро. Только сухая надпись: Конституция.
