Холодная война (СИ) - Смирнов Роман (читать книги онлайн бесплатно полностью без сокращений txt, fb2) 📗
Глава 10
Осмотр
Виноградов приехал на Ближнюю в середине января, в оттепель, когда с крыш капало и дорожки в саду, которые дворник чистил всю зиму, вдруг потекли, и Власик, встречая доктора у крыльца, всё извинялся за лужи, будто это он их налил. Виноградов был в калошах, в старомодном пальто с бобровым воротником, с саквояжем, потёртым на углах, и сам весь был какой-то старомодный, неторопливый, с бородкой клинышком и с привычкой, разговаривая, смотреть поверх очков, отчего каждый, на кого он смотрел, начинал чувствовать себя пациентом, даже если был совершенно здоров.
Осматривал он в спальне, при задёрнутых шторах, потому что от окна, как он сказал, дует, а пациенту в одной майке дуть не должно. Сталин сидел на краю кровати в майке, большой, грузный, с седой порослью на груди, и терпел. Терпел, пока Виноградов грел в ладонях слуховую трубку, долго, старательно, дыша на неё, как на замёрзшие пальцы. Терпел, пока тот слушал, прикладывая трубку то к спине, то к груди, то снова к спине, и говорил «дышите» и «не дышите» таким тоном, каким, должно быть, говорил это ещё до революции московским купчихам. Терпел, пока на руку ему надевали манжету и качали грушу, и манжета сдавливала руку всё сильнее, и стрелка на приборе дрожала.
Потом Виноградов сел на стул напротив, взял его запястье в свои пальцы, сухие и тёплые, вынул из жилетного кармана часы, луковицей, с откидной крышкой, и долго считал, шевеля губами, глядя то на часы, то в стену.
Досчитав, отпустил руку, снял очки, протёр их, надел снова и посмотрел на Сталина поверх очков, внимательно, будто видел впервые.
— Что вы сделали? — спросил он.
— А что я сделал?
— Давление ниже. Не намного, но ниже. Пульс ровнее. Перебоев меньше. В ноябре было хуже. — Виноградов говорил это медленно, с некоторым даже подозрением. — Вы пили что-нибудь? Кто-нибудь вам что-нибудь давал?
— Никто ничего не давал, — сказал Сталин. — Спать стал. По ночам. Как люди.
Виноградов помолчал.
— По ночам, — повторил он.
— Ложусь к двенадцати. Встаю в восьмом. Трубку, как вы велели, урезал. Сплю. — Сталин натянул на плечи рубашку, которую подала ему Валя, тихо стоявшая у двери. — Это вы мне сами в ноябре сказали: четыре часа утра это не поздно, это рано. Я и послушал.
Виноградов покачал головой, медленно, и по лицу его было видно, что за тридцать лет практики ему впервые попался пациент, который послушал, и что он не знает, как к этому относиться.
— Продолжайте, — сказал он наконец. — Ничего другого вам и не нужно. Сон и покой. И трубку, если можно, ещё на треть.
— На треть нельзя, — сказал Сталин. — На треть это уже не трубка.
— На четверть.
— Посмотрим.
Виноградов улыбнулся, коротко, в бородку, и стал укладывать трубку и манжету в саквояж, и щёлкнул замком. Потом, уже вставая, сказал, не глядя, тем же ровным докторским тоном:
— Мне Николай Сидорович сказал, вы весной в Сибирь собираетесь. На стройку.
Сталин посмотрел на Власика. Власик, стоявший за дверью, в коридоре, и думавший, что его там не видно, отступил на шаг.
— Собираюсь, — сказал Сталин. — Первый колышек вбить. На Ангаре. Люди туда едут по моему слову, надо, чтоб видели, что я с ними.
— Нельзя, — сказал Виноградов.
Сказал просто, без нажима, и застегнул пальто.
— Почему нельзя?
— Потому что поездом это неделя туда и неделя обратно, по жаре или по холоду, по тряске, без сна. А самолётом высота, а на высоте сердцу вашему воздуха не хватит, и я вам там помочь ничем не смогу, потому что меня в Сибири не будет, а и был бы, так что бы я там сделал, в тайге, со своей трубкой. — Виноградов взял саквояж. — В Москве ездите сколько хотите. В Тулу можно, на машине, если не гнать. Дальше нельзя. Ни в Сибирь, ни на восток. Это не я запрещаю, Иосиф Виссарионович. Это ваше сердце запрещает. Я только перевожу.
Он поклонился, коротко, по-старинному, головой, и вышел, и Власик, пропуская его в коридоре, вжался в стену.
Сталин застегнул рубашку, долго, пуговицу за пуговицей, и поглядел на Валю. Валя смотрела на него от двери с таким лицом, будто доктор ей лично, а не ему, велел беречься и теперь она за это отвечает.
— Слышала? — сказал Сталин.
— Слышала, — сказала Валя. — Трубку на четверть.
— Про трубку он так сказал, для порядка.
— Для порядка, — согласилась Валя и ушла, и по тому, как она ушла, Сталин понял, что трубку теперь будут урезать на четверть, хочет он этого или нет.
Жукова и Брежнева он вызвал в Кремль на другой день, вместе, в один час, и оба, встретившись в приёмной у Поскрёбышева, посмотрели друг на друга с удивлением, потому что вместе их не вызывали ещё ни разу, и дела у них были такие разные, что общего между ними, казалось, ничего не могло быть. Жуков, в кителе, с орденскими планками в несколько рядов, кивнул Брежневу сдержанно, по-военному. Брежнев, в штатском, в хорошем костюме, который ему перед Москвой выбирала Виктория, протянул Жукову руку и улыбнулся, широко, открыто, и Жуков, помедлив, руку пожал.
Сталин не стал усаживать их за стол. Он вышел им навстречу, на середину кабинета, и остановился перед ними, заложив руки за спину.
— Мне вчера доктор запретил ездить, — сказал он. — Дальше Тулы нельзя. Сердце.
Жуков нахмурился. Брежнев перестал улыбаться.
— Ничего страшного, — сказал Сталин. — Доктор сказал, мне лучше. Только ездить нельзя. А ездить надо. Люди едут по моему слову, и на Ангару, и на восток, и надо, чтоб они видели, что Москва про них не забыла. Значит, ездить будете вы. За меня.
Он повернулся к Жукову.
— Ты на восток. Весной, как сойдёт распутица. Хоккайдо, войска там посмотришь, как стоят, как кормлены, как одеты. Порт-Артур. Корею, ту черту, где американец сидит, сам посмотри, своими глазами, не по картам. И на обратном пути заедешь туда, где БАМ начнут, на середину. Там Лаврентий Павлович будет строить. Посмотришь, как у него идёт. Как японцев кормят, как наших инженеров устроили. Тебе он всё покажет.
Жуков чуть заметно улыбнулся, одним углом рта, и Сталин видел, что он понял, зачем его туда посылают, и что поручение ему нравится.
— Понял, товарищ Сталин. Посмотрю.
— Посмотри, — сказал Сталин. — Хорошо посмотри. И мне расскажешь. Мне одному.
Потом он повернулся к Брежневу.
— А ты на Ангару. Тоже весной, когда первые эшелоны пойдут. Ты встретишь их там, на месте, у Братска. Колышек первый вобьёшь вместо меня. И скажешь им там, что Сталин хотел приехать, да доктор не пустил, и что Сталин им кланяется. — Он помолчал. — И посмотришь, чтоб всё было, как обещано. Чтоб сначала посёлок. Баня, столовая, школа. Чтоб котлован не начали, пока у людей крыши нет. Там будут спешить, начальство всегда спешит, им плотина важнее бани. Ты не давай. Ты умеешь так сказать, что тебя послушают.
Брежнев посмотрел на него, и в глазах у него было то же, что Сталин видел у него ещё на смотринах: тёплое и чуть растерянное.
— Сделаю, товарищ Сталин, — сказал он. — Баню первой.
— Баню первой, — согласился Сталин. — Это ты Шелепину скажи, он там с комсомольцами будет. Вы с ним вдвоём там и держите. Он людей привезёт, а ты их встретишь.
Жуков посмотрел на Брежнева, сбоку, оценивающе, как смотрел когда-то на нового командира дивизии, прибывшего в армию, и Брежнев, почувствовав этот взгляд, повернулся к нему и опять улыбнулся.
— Георгий Константинович, — сказал он. — Вы если на обратном пути через Братск поедете, заезжайте. Баня будет.
Жуков помедлил. Потом засмеялся, коротко, хрипло.
— Заеду, — сказал он. — Если баня будет.
Сталин смотрел на них обоих, стоящих перед ним рядом, один в кителе, другой в костюме, и ничего не говорил, и по лицу его ничего нельзя было прочесть.
Когда они ушли, позвонил Вознесенский.
Говорил он торопливо, как всегда, будто боялся, что его перебьют, и сообщил, что партия на Вилюй собрана. Восемь человек, из Ленинграда и из Москвы, начальником старый геолог, ещё до революции ходивший по Якутии, а с ним молодые, двое прямо со студенческой скамьи, из Ленинградского университета, и одна из них девушка, которая сама напросилась и которую не хотели брать, а потом взяли, потому что она лучше всех на курсе разбиралась в минералах. Выходят они в мае, как только вскроется Лена. Снаряжение, продовольствие, лодки, всё заказано. А кимберлит, добавил Вознесенский, понизив голос, геологи ищут, но смеются, говорят, что в Якутии его никто никогда не находил, и что ищут они его, потому что велено.