Речной Князь 8 (СИ) - "Afael" (книги без регистрации полные версии txt, fb2) 📗
Ногу Сёмка дал, как дают лекарю, зажмурившись. Квас глянул, крякнул и полез в короб за холстиной.
— Босиком в сапог не лазят. Портянку наворачивать умеешь?
— Не.
— Понятно. Гляди раз, повторять не стану. — Квас развернул холстину, обернул Сёмкину ступню одним движением. — Пятку сюда. Угол подбери. Конец вовнутрь, чтоб не сбилось. Собьётся в походе — ногу сотрёшь до мяса, и никакие сапоги не спасут. Понял? Теперь сам, вторую.
Сёмка навернул. Криво, с третьего раза, с высунутым языком, но навернул. Квас придирчиво глянул, перемотал один угол и подал сапоги.
— Надевай.
Правый вошёл легко. С левым Сёмка возился, непривычная подошва тянула вниз, и Квас придержал голенище. Потом малец встал.
И вот тут в мастерской стало тихо.
Он стоял и не понимал, что происходит. Я видел по лицу — не понимал. Он качнулся, будто проверяя, не обманули ли, перенёс вес с ноги на ногу, ещё раз. Плечи его, перекошенные набок, сами собой выровнялись. Спина выпрямилась. Он вдруг сделался выше на полголовы.
— Чего-то не так, — сказал он растерянно.
— Всё так, — сказал я. — Вот это, Сёмка, оно и есть. Так ровно люди и стоят.
— А чего оно… — Он не договорил, шагнул.
Шаг вышел корявый, с заносом, нога ждала привычного нырка, а нырять стало не надо. Второй шаг получился ровнее. Третий ещё ровнее. Сёмка дошёл до стены, развернулся, пошёл обратно, быстрее, и заулыбался во всю ширь, которой хватило бы на троих. Он ходил по мастерской кругами, от стены к лавке, от лавки к двери, и с каждым кругом хромота его таяла. Совсем она не ушла, нога-то осталась согнутой. Но теперь он не падал на каждом шаге в яму и не выгребал из неё. Он просто шёл.
Квас смотрел-смотрел, потом отвернулся к своим рамам и долго, обстоятельно сморкался в фартук.
— Пылища у меня тут, — пояснил он оттуда. — Дёготь, зола. Спасу нет.
— Знамо дело, — согласился я.
— Колодку его я себе оставлю. — Квас вернулся к нам с прежней кислой рожей, но глаза его были подозрительно свежие. — Сносит эти — пусть приходит. По готовой колодке тачать — день работы. И это. Слой резать сам не смей, слышишь, малой? Ко мне неси. Криво срежешь — всю науку испортишь.
— А он знает? — тихо спросил меня Сёмка. — Про то, что нога…
— Теперь знает. Он твой сапожник. Сапожнику про ноги положено, как попу про грехи.
Обратно через город Сёмка шёл сам, а я нарочно приотстал на три шага.
Первым его увидал мужик с тачкой дёрна. Поглядел, не признал, поглядел ещё раз, узнал — и встал посреди дороги вместе с тачкой. У колодца притихли бабы. Дарья вышла на крыльцо с крынкой, глянула из-под руки, и крынку ей пришлось перехватывать у самой земли. А от пристани уже неслась Карасикова стража в полном составе, бросив пост, вопя на бегу.
— Сёмка-а! Сапоги-и!
Облепили его, как воробьи рябину. Щупали голенища, стучали пальцем по наборной подошве, требовали пройтись, ещё, ещё разок. Сёмка сперва смущался, втягивал голову, а потом расправился и пошёл по улице парадно, топая от души, чтоб скрипело. Сапоги скрипели знатно, Квас не пожалел бересты в задники. По-моему, этот скрип нравился Сёмке больше всего на свете.
— Всё, пропал малец, — вздохнул подошедший Гнус. — Теперь девки проходу не дадут. Ты глянь, выступает-то как. Кормчий, а мне можно наборную подошву? Я б тоже повыше стал.
— Тебе не подошва нужна, а намордник, — сказал Бес.
У землянки Сёмку перехватила Улита. Ничего не сказала, только развернула к свету, оглядела с ног до головы, прижала на миг к себе и отпустила, пока никто не углядел. Он и не вырывался.
А вечером была снасть.
Дубина принёс её ещё днём, лежак-жёлоб с двумя опорами, выструганный гладко, без единой заусеницы, и дневную шину с рейкой на сорок дырок. Поставили в доме.
Дом этот был из первых срубов Хлынова, и отдали его мальцам — Карасиковой артели, страже, сиротам. Домов на всех нехватало, многие ещё в землянках жили, потому и поселили их хоть и в одном месте, но под крышей и в тепле. Вдоль стен лавки, на лавках постели, посерёдке стол, за печкой сверчок. Хозяйство тут велось своё, пацанье, со своими порядками, и порядки эти, говорят, были строже атамановых.
После бани, распаренного, Сёмку уложили на его лавку, к которой теперь приставал лежак. Вся изба собралась смотреть. Сидели рядком на соседних лавках, свесив ноги.
Никодим при свече разложил хозяйство. Ремни. Мешочек. Короб с сухим песком.
— Ну, воин. Почнём.
Ногу уложили в жёлоб, бедро на опору, пятку на опору, колено повисло меж ними. Ремни легли выше и ниже, вполсилы. Потом Никодим зачерпнул из короба.
— Горсть первая. — Песок зашуршал в мешочек. — Горсть вторая… Горсть третья.
Мешочек лёг Сёмке на колено. Изба затаила дыхание.
— А чего песок-то? — не выдержал мелкий. — Гиря же сильней тянет!
— Гиря рвёт, — сказал Никодим. — А песок уговаривает. Жилу не рвут, жилу уговаривают.
— А больно ему?
— Тихо вы! — цыкнул Карасик, хотя сам глядел во все глаза. — Сём, больно?
— Тянет. — Сёмка лежал, уставившись в потолок, и прислушивался к ноге. — Под коленкой тянет. Как за жилу кто взял и держит.
— Он и держит, — сказал я. — Ноет?
— Чуток.
— Терпимо?
— Терпимо.
— Режет — зовёшь Никодима, снимаете горсть. Геройствовать тут нельзя, тут всё наоборот. Тише едешь — прямее будешь.
— А давай я ему свою горсть подсыплю? — предложил мелкий. — Чтоб быстрее выпрямился!
— Я тебе подсыплю, — пообещал Никодим. — За шиворот.
Сёмка завозился, вытащил из-под изголовья дощечку и пристроил на груди, по-лежачему. Сапоги его стояли тут же, под лавкой, у самого изголовья, носами к хозяину. Писало заскрипело. Я заглянул через плечо. Вывел он старательно, по-книжному.
«День первый. Три горсти. Ноет. Терплю».
Подумал и приписал ниже, уже от себя:
«Сапоги скрипят. Громко».
— Всё, громадьё, спать, — скомандовал Никодим. — Кому сказано. Ложись по лавкам, читать буду.
Изба зашуршала, завозилась, стала укладываться. Я наклонился над лежаком, потрепал Сёмку по макушке.
— Держись тут, воин. Утром загляну.
А он вдруг потянулся вверх, обхватил меня за шею обеими руками и прижался щекой. На один вздох, не дольше. Потом отпустил, лёг и деловито поправил на колене мешочек, будто ничего и не было.
— Дядька Кормчий, — сказал он уже в потолок. — А когда вы на Глотку уйдёте, стража ведь вся тут остаётся?
— Вся тут. Город на вас.
— Угу, — сказал он с глубоким удовлетворением и закрыл глаза.
На соседней лавке кто-то хихикнул было про обнимашки, и Карасик, не глядя, показал туда кулак.
Я задул лишнюю свечу и вышел в ночь. Под дверью постоял ещё. Внутри мерно бубнил Никодим, читал избе на сон про Хвощовы упреждения, и время от времени сквозь всё это пробивался тихий свист сквозь зубы.
Свистел он, как уговаривались. Терпел.
На шестой день я затеял коптильню.
Рыбы в Хлынове стало много, потому что мы запасец пополняли, но впереди маячило войско в три сотни ртов, которому идти через болото и воевать. Сушёная рыба дорогу держит, да жёсткая, зубы об неё крошить. Солёная соль жрёт, а соли не напасёшься. А вот копчёная холодным дымом — та лежит месяцами, духовита, мягка, и сердце от неё радуется. В прошлой жизни я такую коптильню строил на даче за два выходных. Здесь, с моей-то артелью, рассчитывал управиться до вечера.
Артель явилась по первому слову. Своих я взял тоже, благо верещалки стояли набитые и у зельевой работы выдался роздых.
Место выбрал на склоне ниже бань, где берег поднимался от воды уступом. Собрал всех, взял прут и начертил.
— Гляди. Вот тут, внизу, яма — топка. В ней горит огонь. А вот тут, наверху, в десяти шагах, клеть, и в ней висит рыба. От ямы до клети ведём канаву, накрываем её, и дым идёт к рыбе не прямо, а вот этим подземным ходом.
— А чего ему прямо не идти? — тут же спросил Карасик. — Десять шагов рыть! Поставь клеть на яму, и всё.