Не та война (СИ) - Тард Роман (книги онлайн полные версии .TXT, .FB2) 📗

Не та война 1

Глава 1

Полковой лазарет 129-го пехотного Бессарабского полка, юго-восточнее Перемышля, Галиция. 14 октября 1914 года, по старому стилю.

Первым пришёл запах.

Карболка, йод, и ещё что-то сладковатое, тяжёлое, чего я старательно не хотел опознавать, хотя опознал сразу. Так пахнет засохшая кровь, когда её много и когда она не вчерашняя.

Я открыл глаза. Надо мной провисал брезентовый потолок, тёмный по швам от сырости, с одним рыжим пятном ближе к середине. Пятно казалось то ли следом от примуса, то ли ржавчиной, то ли чем-то третьим, о чём думать не хотелось. За брезентом шёл дождь: мелкий, нудный, осенний, с коротким стуком капель по чему-то жестяному снаружи. А поверх дождя, где-то дальше, тянулся ровный гул.

Я лежал и слушал канонаду минуты полторы, прежде чем сообразил, что нахожусь не дома.

Последнее, что я помнил отчётливо, было поле под Истрой, октябрь, открытое серое небо, запах прелой листвы и оружейной смазки. Я был в доспехе пятнадцатого века — проклёпанный нагрудник, наручи, кольчужная юбка, шлем с забралом. У меня в руках был поллэкс. Передо мной стоял другой реконструктор в схожем доспехе, мы сошлись на второй сходке. Я провёл свой удар, у меня прошёл блок. Потом — его. Потом темно.

А потом вот это.

Я медленно приподнял правую руку, чтобы потрогать лицо. Она двинулась с опозданием, словно чужая. Запястье показалось тоньше, чем должно быть; кожа на тыльной стороне ладони — загорелая, обветренная, в цыпках, со свежей царапиной у основания большого пальца. Я секунд десять смотрел на руку, поднятую над лицом. Суставы пальцев выглядели иначе. Ногти были коротко и неровно обгрызены, а я никогда их не грыз. На безымянном пальце тянулась желтоватая полоска от давно снятого кольца. Я колец не носил.

Я опустил руку себе на лицо. Лицо тоже оказалось не моим. Не то чтобы я часто ощупывал собственную челюсть, но всё-таки прожил с ней двадцать девять лет и примерно представлял, как она устроена. Скулы сидели выше и выступали сильнее. Подбородок уже. На верхней губе торчали короткие жёсткие усы, от которых я немедленно, рефлекторно и совершенно бесполезно попытался избавиться, проведя по ним пальцами. Усы остались на месте. А у правого виска, ближе к волосам, тянулась свежая повязка, перехваченная бинтом вокруг головы. Под повязкой тупо, глухо, на одной ноте ныло.

Я сжал веки до искр, разжал. Брезент, дождь, канонада, карболка, не моя рука, не моё лицо, не мой висок, в котором ноет.

Где-то справа скрипнула койка. Слева бормотал во сне кто-то невнятный, с подвывом. Ещё дальше, за пределами палатки, гортанно и сердито спорили по-русски два голоса, и один из них несколько раз назвал второго «господин фельдшер». Не «товарищ», не «гражданин», а «господин», с той узнаваемой интонацией, которую я слышал только в кино и в записях хора Жарова.

Я лежал и думал отчётливо одно. Мне двадцать девять лет, меня зовут Глеб Сергеевич Бирюков, я медиевист, диссертация «Тевтонский орден в Прибалтике: экономика и военная организация в XIV веке» написана, но не допущена к защите, поскольку Николай Борисович ушёл на пенсию, а новый руководитель, Абрамов, темы не взял. Я работаю экскурсоводом в Историческом музее на Красной площади. Живу в Москве, в съёмной однушке в Печатниках. Я реконструктор, бьюсь за тевтонцев, на последнем Грюнвальде в тринадцатом году получил по шлему так, что неделю видел две луны вместо одной. Я живу в две тысячи восемнадцатом году. Сегодня октябрь. Я бился на поллэксах и только что пропустил удар в висок.

И, значит, всё, что вокруг, это сон.

Я произнёс это про себя ровно, профессорским голосом — тем, каким в аудитории говорят «посмотрите, пожалуйста, на схему»: вежливо, отстранённо, с полной уверенностью, что сейчас все посмотрят. Сон. Галлюцинация после удара в голову. Больница в Москве. Через минуту я открою глаза уже по-настоящему, увижу белый потолок, капельницу и дежурную медсестру, которая спросит «очнулись?», и всё войдёт в норму.

Я открыл глаза по-настоящему. Брезент.

Хорошо, проговорил я сам себе. Если это и сон, то подробный. Слишком подробный. Мне часто снилась библиотека. Мне иногда, после долгого пива, снился Танненберг, из которого я так и не вышел без царапин. Один раз, после недельной работы над источниками, приснилось даже, что я допрашиваю пленного жмудина на латыни, а он упорно отвечает на прусском, и во сне получалось смешно. Но запах карболки, провисший брезент и конкретная тупая ноющая боль под повязкой на сон не похожи. Слишком точно.

Я снова поднял руку. Ладонь была непривычная, без моих старых мозолей от рукояти поллэкса и полуторного меча. На внутренней стороне запястья у меня был тонкий белый шрам: три года назад в клубе задели тренировочным тесаком. Шрама не оказалось. Кожа чистая.

Я лежал, не дыша, и считал.

В нормальной жизни считают до десяти, чтобы успокоиться. Мне этого обычно не хватало. Я считал до ста, на чешском: йедна, два, тржи, чтыржи, пет, шест. У меня это осталось с тринадцатого года, со Златой Праги, с первого большого турнира, где я проиграл первый же бой и так бесился, что пришлось считать на чужом языке, чтобы не материться на своём.

Сейчас я дошёл до семнадцати, пошевелил пальцами не моей руки и, не размыкая глаз, произнёс в брезентовый потолок, очень ровно:

— Это не смешно.

Голос у меня оказался чужой: мягче, звонче, с тем шелестом, какой бывает у людей, недавно много кричавших или долго молчавших. Молодой голос. Такой, каким говорят лет в двадцать три, а не в двадцать девять, особенно если в двадцать девять ты третий год ведёшь экскурсии по пять часов подряд и связки у тебя уже сорвала профессия.

— Это совсем не смешно, — повторил я вслух, просто чтобы послушать.

Зашуршало рядом.

— Ваше благородие?

Голос мужской, немолодой, чуть испуганный. Я осторожно повернул голову: под повязкой тут же заныло сильнее. Справа от койки, на низком табурете, сидел мужик.

По виду мужик, хоть одежда и солдатская: серая шинель не по росту, расстёгнутая сверху, из-под неё виднелась гимнастёрка с двумя пуговицами у горла. На плече простой погон. На полу, между сапогами, стоял медный чайник в коричневых разводах накипи. На коленях лежала шинель — видимо, моя. Он её зашивал.

Я успел увидеть иголку, уходящую под серое сукно. Увидел его руки, большие, в жёлтых мозолях, с потрескавшимися ногтями. Бороду, рыжеватую с проседью, неухоженную, торчащую. Лицо, круглое, обветренное, с мелкими белыми морщинами у глаз — от долгого прищура на солнце. Нос картошкой, по нему, поперёк, шла тонкая белая полоска давнего шрама.

А потом он увидел, что я на него гляжу, и засуетился.

— Сергей Николаич, батюшка! — он быстро отложил иголку, перекрестился одними пальцами и чуть привстал с табурета. — Очнулись! Я ж докладал доктору, что вы, даст Бог, к вечеру очнётесь, а они не верят, они, стало быть, говорят: контузия. Я говорю: какая такая контузия, ежели барин у меня крепкий, ежели барин под Галичем сухари ел и не жаловался, а они…

Он говорил быстро, смазывая окончания, и одновременно складывал мою шинель, разглаживал её по коленям, клал на табурет и брал обратно. Руки у него не умели быть без дела.

Сергей Николаич, батюшка.

Я прикрыл веки и проговорил самому себе: всё. Всё, Глеб. Всё, старик. Дыши медленно. Не ори. Не хватайся за горло. Не дёргайся. Ты в полковом лазарете. Ты прапорщик Сергей Николаевич Мезенцев. Имя ты услышал только что, но тело, видимо, на него откликается. Рядом сидит твой, его, чей-то денщик. Он тебя узнаёт. Он знает тебя как Сергея Николаевича. Про Глеба он не знает ничего. И не должен узнать ни при какой обстановке, поскольку я не сошёл с ума. А раз не сошёл, значит, угодил сюда всерьёз.

Я заставил веки подняться, растянул губы во что-то вроде улыбки и произнёс медленно, стараясь говорить низко, тем голосом, каким говорят с повязкой на виске: