Собачья жизнь и другие рассказы - Ашкенази Людвик (читать книги полностью .TXT) 📗
— Знаешь, Альберт, что бы я съел сегодня? — говорил Рошкот. — Сегодня у меня какие-то изощрённые желания. Ты не поверишь, но я заказал бы обыкновенный картофельный суп, он назывался у нас «баби». А потом попросил бы самую обыкновенную отбивную и салат из огурцов. Нечего удивленно смотреть на меня, сегодня я ничего больше не стану есть. Мне этого вполне хватит. Не желаю я каждый день ломать голову над меню, и не просите. У меня даже фантазия истощилась от недоедания.
— Ну что ж, бывает, — отвечал Альберт Ян, — просто ты вкус потерял, и всё. Это вполне естественно. Значит, тебе сегодня в глотку не лезет. Ты мне только одно скажи, Богоушек: помню, официант у Шроубека принёс мне к кофе два куска рулета, и я один оставил на тарелке или, кажется, только отщипнул маленький кусочек. Скажи, допустимо такое? А если допустимо, то каким образом? Не могу себе представить, Богоуш, чтоб я заказал, скажем… ну, например, сразу сто тридцать одно пирожное, пусть лёгкие, а съел бы только сто тридцать.
Так они сумерничали, а потом засыпали: кожа да кости, и скудные сны под утро.
На следующий день они говорили о гренках и о том, как делается натуральный ростбиф, и чуть навсегда не рассорились из-за галушек.
— Это ты мне объясняешь, что такое галушки? Альберту Яну будешь рассказывать о словацких галушках… Альберту Яну? Кого в наказание перевели в Требишов? Тебя или Альберта Яна?
Потом они помирились, заказали ещё по бефстроганову с хрупкой спаржей и смолянисто-чёрными маслинами и легли спать. И вот от этого восхитительного забытья, розоватого от крови бифштекса, их разбудили.
— Auf! [35] И пошевеливайтесь, свиньи! Schnell, schnell, ruck, zuck! [36] Ну, скоро вы?
В тот вечер блокляйтер примчался мокрый как мышь; ему понадобился… кондитер.
— Скоты, — сказал он, — встать каждому у своих нар, руки по швам, смирно. Кто из вас кондитер, доложи: «Zuckerbacker hier!» [37] Нам немедленно нужен квалифицированный кондитер, это Staatssache — strenggeheim [38].
И тогда Богумил Рошкот решился. Такие переломные моменты бывают у всех нерешительных людей. Словно молния озарит всё происходящее — как ландшафт в ночи, — и они выходят из шеренги; но это — лишь насилие над самим собой и не даёт им никакого облегчения. Потому что нерешительный, решившись на что-либо, тотчас жалеет об этом. К счастью — поздно.
— Hier, — произнёс Богумил Рошкот и оцепенел. «Пойду, — сказал он себе мысленно, — каждый философ до некоторой степени и кондитер. Я всего лишь маленький человек — чех, я хочу увидеть сливки и хочу разбивать яйца. Прощай, Альберт Ян, я и за тебя наемся. Господи, что я делаю?..»
Тут к Рошкоту подошёл блокляйтер, рассматривая его уже как квалифицированного кондитера:
— Ну, скажи нам, где же была твоя вонючая кондитерская и какие там были трубочки с кремом? Ходить-то ещё можешь? Ну, отправляйся, да по дороге повтори все известные на свете рецепты — marrons glacees [39], липецкий торт, лапшу с малиновым соком. Сыпь! Ты, часом, не в сорочке родился?
Но Рошкот родился не в сорочке, и в этом, может, и было всё дело. Он ничего больше не сказал, только обменялся долгим взглядом с Альбертом Яном, который всё ещё стоял смирно, хотя давно скомандовали вольно. Махнув рукой всему бараку, Рошкот исчез.
Блокляйтер лично принёс ему белоснежный поварской колпак и фартук с оборкой ещё белее колпака и удовлетворённо осмотрел его со всех сторон, ибо и блокляйтерам присуща радость творчества.
Перед домиком коменданта они как следует обтерли ботинки, блокляйтер ловко взбил на Рошкоте белый колпак, разровнял оборки на фартуке и сильным тумаком настолько поднял настроение Рошкота, что тот стал выглядеть вполне жизнерадостно.
В домике пахло молотым кофе, корейкой и вообще Gemutlichkeit [40]. Дети орали: «Mutti» [41], часы пробили девять, а у плиты, приятно пышушей жаром, стояла комендантша, тоже в фартуке с оборкой; от нее пахло ванильным порошком и гордым сознанием материнства.
Она приняла рапорт, потом быстро защебетала — Zuckerbacker, bitteschon… Hauptkommando [42] торжественно подвела онемевшего Рошкота к огромной корзине, из которой выпирали здоровенный кусок жёлтого масла, пятикилограммовая коробка сахара Модржанского рафинадного завода, чуть ли не мешок какао ван Гуттена с изображением розовощекой голландки, изюм, миндаль и искусственный мед. Там же лежало несколько десятков яиц.
В желудке Богумила Рошкота взыграл желудочный сок, подобно прибою, бьющему о скалы. Рошкот подумал об Альберте Яне и мысленно послал ему привет.
— Теперь я скажу вам, — обратилась хозяйка к Рошкоту, — как я себе это представляю. — Это будут скорее предложения, чем пожелания. Я хотела бы, чтобы это было нечто особенно изысканное и в то же время диетическое, в меру, конечно. Дело в том, что к нам приедет Feinschmecker, Sonderbeauftragter [43] Гиммлера, такой милый, редкостной души человек, бывший часовщик и золотых дел мастер.
Однако Рошкот умел делать только бисквит, да и в этом был не совсем твёрд.
— Я бы вам посоветовал бисквит, — сказал он. — Это диетическое блюдо, сударыня. И при этом есть в нем что-то благородное. Бисквит — изысканное блюдо, мадам. И если позволите сделать такое сравнение, это любимый десерт голландской кронпринцессы Юлианы, которая, пардон, столь плодовита. В этом, несомненно, отчасти заслуга и немецкого князя фон дер Липпе, за которым, как вы, наверное, знаете, она замужем.
— Шаумбург-Липпе старинный род, — сказала «мутти». — Мне очень приятно, что из числа заключенных выбрали такого культурного кондитера. Обычно мне присылают совершенных олухов. Не думаете ли вы, однако, что нашему гостю следовало бы предложить что-нибудь более солидное?
— Существует бисквит а-ля Оскар Уайльд, — сказал наш кондитер. — Против него уж никак нельзя возражать, даже со светской точки зрения.
— А знаете, я, в общем, не люблю светское общество, ни капельки! — сказала комендантша. — Меня вполне удовлетворяет общество моего дорогого супруга, к сожалению, я так редко его вижу. Так редко! Но при положении моего супруга это неизбежно. Бедный Эрих, такой милый нелюдим и молчальник. Но что поделаешь!
— Да, ничего не поделаешь, ровным счетом ничего, — согласился Рошкот. — Я искренне вам сочувствую, госпожа комендантша, если позволите.
— Жаль, что нам нельзя побеседовать о книгах и вообще. Понимаете, что я имею в виду, — сказала комендантша. — Вы, должно быть, начитанный человек. Но нам нельзя. Принимайтесь за бисквит.
И она ушла к своим детям, которые не переставая кричали «мутти!».
Богумил Рошкот остался один. Он вспомнил сказку о том, как кошка с собачкой делали торт. Сначала он улыбнулся, а потом заплакал, как маленький, но самолюбивый ребенок, которому стыдно реветь, и он только глотает слезы. Он был уже так слаб, что сам себя разжалобил. Рошкот нагнулся к корзине, и его высокий колпак упал на кучу яиц. Ему стало дурно от сахара и от меда, от какао ван Гуттена и от госпожи комендантши.
«Как странно, — подумал он. — Мне уже не хочется есть. Совсем. Совершенно нет аппетита. Интересно… почему?»
И он повалился [44] вслед за своим колпаком на кучу яиц и тихо умер в корзине, так и не отведав ни одной изюминки.
![Собачья жизнь и другие рассказы - i_031.jpg](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/1/7/0/1/8/7/170187/1372579564/i_031.jpg)
Про Это
Пер. В.Н. Вагнер, Н.А. Вагнер
Она не знала его имени, да тогда это и не имело значения. Она увидела его в лесу, он спал, озарённый мягким предвечерним светом.
35
Встать! (нем.)
36
Живей, раз-два! (нем.)
37
Есть кондитер! (нем.)
38
Государственное дело, строго секретное (нем.).
39
Засахаренные каштаны (франц.).
40
Уютом (нем.).
41
Мама (нем.).
42
Кондитер, пожалуйста… Главное командование (нем.).
43
Гурман, особоуполномоченный (нем.).
44
В книге: повалися (прим. вычитывающего).