Флажок над радиатором - Смёрдов Михаил Кузьмич (бесплатные версии книг .txt) 📗
…Ровно работает мотор, шуршат шины, шлифуя колею своей рубцеватой поверхностью. Глядит Митя на дорогу, строгий, сосредоточенный. Зорче надо смотреть, а главное, не теряться в трудную минуту. Теперь он сам, один и за все в ответе: за зерно, за исправность машины, за количество рейсов в день.
Гудит машина, мелькают километровые столбики по обочине шоссе. Жмет Митя на экселератор. Все быстрей и быстрей несется грузовик, крутится диск спидометра, мелькают цифры. Тише, Митя, здорово не газуй. Скоростью не надо увлекаться. Так и до аварии недолго. Нет, Митя не превышает положенного предела. Он не хочет, чтобы его сняли с машины и отобрали права. Да, права! Пусть это еще не настоящие корочки с контрольным талоном, а простая бумажка, написанная от руки, да и ездить-то ему разрешается всего-навсего от районного элеватора до колхозного тока, но все же там есть штамп, печать и подпись начальника ГАИ. Теперь ему никакой инспектор не страшен. Вперед, Митя, вперед!
8
Районный элеватор находился на той самой станции, где когда-то, много лет назад, сошел с поезда демобилизованный старшина Иван Шафранов. По обе стороны шоссе, ведущего к приемному пункту, расположился большой поселок полугородского типа. Это районный центр. Справа, чуть поодаль от остальных строений, высится огороженное штакетным забором трехэтажное здание со стеклянным куполом над операционной. В эту больницу поместили Ивана Васильевича Шафранова.
Скучно в палате после веселого рокота моторов, шумного тарахтения сортировок и сочных перебранок на элеваторе с шоферами других колхозов, которые частенько норовят всякими правдами и неправдами без очереди проскочить на весы. Тут уж не зевай!
Лежит Иван Васильевич у распахнутого окна, прислушивается к дорожному шуму.
Вот, поскрипывая колесами, проехал по шоссе фургон, груженный овощами. Вот прогрохотал трактор, и Иван Васильевич, глядя в потолок, представляет, как за трактором, чуть повиливая из стороны в сторону, бежит прицепная тележка, уставленная серебристыми флягами с молоком. Потом долго на дороге стоит дремотная тишина. Только собаки где-то в поселке лениво перебрехиваются, да чей-то петух во всю свою петушиную мочь старательно горланит, приветствуя утро.
Вот опять вой мотора. МАЗ ползет. «Наверное, с кирпичом для нового маслозавода, — решает про себя Иван Васильевич. — А это трехтонка рокочет. Ишь, как культурно моторчик разговаривает. И тяжелый, видать. Никак, с зерном на элеватор. Эх, а моя-то стоит, бедняжка! И угораздило!».
Но что такое? Сигнал! Долгий, зовущий. Иван Васильевич приподнимается на локтях и видит только верхушки далекого леса.
«Да лопни мои глаза — моя!»
Иван Васильевич вытягивает шею, пробует подтянуться к спинке кровати, но тяжелая гипсовая повязка сковывает его движения.
![Флажок над радиатором - img_6.jpeg](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/2/4/5/9/0/1/245901/1428526507/img_6.jpeg)
— Сестра! Сестрица!
В дверях палаты показывается девушка в белом халате.
— Что? Что случилось?
— Дочка… Погляди в окно. Номер… Номер машины… По шоссе идет. На бортах, на бортах читай!
— Фу! Ну и напугали вы меня. Я уж думала, невесть что тут произошло.
Девушка не спеша подходит к окну и, близоруко сощурив глаза, долго смотрит вслед удаляющемуся автомобилю.
— Ну, что? Разглядела?
— Кажется, разглядела. Вам записать или так запомните, — улыбаясь, спрашивает она.
— Да говори, говори же!
— Номер машины 32-12. Только не понимаю, зачем вам это…
Но Иван Васильевич будто и не слыхал ее слов.
— Тридцать два — двенадцать… Хорошо, — шептал он, и в его глазах светилась блаженная улыбка.
Но вдруг лицо сделалось строгим, встревоженным.
— Сестрица, а за рулем… Кто за рулем, не приметила?
— Вот этого не разглядела… У вас, мне думается, температура высокая. Давайте-ка градусник поставим.
— Да нет, ни к чему это. Ты понимаешь: она…
— Кто она? Ничего не понимаю.
Сестра ставит Ивану Васильевичу термометр и дотрагивается ладонью до его покрасневшего лба.
— Э-э-эх, дочка! Ничего не знаешь, — с горечью в голосе говорит Иван Васильевич. — Машина-то моя! Я на ней езжу. Ездил то есть.
— А-а-а? Ну и что? Стоило из-за этого шум поднимать на всю больницу?
— За шум я, конечно, извиняюсь. А ты вот о чем подумай: выздоровлю я, выпишусь и уеду домой. Что же ты, сразу обо мне и забудешь?
— Так ведь вы человек! Живой человек!
— А машина, по-твоему, кусок железа? Не-ет, доченька, она мертва без человека. Но сел я за баранку — и ожила… А едешь когда… Бывает, и сам не различишь, где ты, а где машина: будто все под одно. Иной раз не успеешь подумать, а она уж исполняет, что тебе нужно: поворот ли, остановка. Вот и думай.
— Привычка.
— Не то слово «привычка». Чувство. Вот услыхал сейчас ее голос — и сердце защемило. Поняла?
— Поняла. А нога у вас не болит от этого чувства?
— Нога ни при чем. Сам повинен. Да что говорить! Иди, сестрица, ставь градусники, а то больные по ним скучают.
Иван Васильевич нахмурился, махнул рукой и опустился на подушку.
Сестра улыбнулась, взяла термометр и вышла из палаты. Когда затихли ее шаги, лицо Ивана Васильевича посветлело: «А за баранкой-то, видать, свой человек. Потому — сигнал подал. Но главное — хорошо, хоть простоя нет. Погодка-то — благодать!»
9
На элеваторе до поздней ночи кишат машины. Большие очереди скапливаются при первом рейсе. Взвесить зерно — дело минутное. Вся задержка в лаборатории. Надо определить качество зерна, его влажность. Пока нет лабораторного квитка с анализом, машину на весы не ставь. А они — все подходят и подходят. Шоферы вылазят из кабин, обмениваются приветствиями, курят, делятся последними новостями.
Митя давно уже привык к этому, и ничто его не удивляло. В ожидании квитка он поставил грузовик позади ранее пришедшего, поднял крышку капота и стал у свечей подчищать контакты. Одна из них немного «барахлила». В это время чья-то хлесткая рука с маху опустилась на его плечо.
— Здорово, шоферила!
Митя вздрогнул, поморщился и поднял голову. Перед ним стоял Колька, молоденький шофер-первогодок из их же колхозного гаража. На Кольке был старенький френч с короткими, чуть не по локоть, рукавами, старые замасленные брючишки с резинками у щиколоток и ботинки на толстой подошве. Видавшая виды кепка с пуговкой на макушке — эту пуговку шоферы называют «иждивенцем» — была лихо сдвинута на затылок.
![Флажок над радиатором - img_7.jpeg](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/2/4/5/9/0/1/245901/1428526507/img_7.jpeg)
— Здравствуй, — ответил на приветствие Митя. — Что ты так хлопаешь? Чуть руку из плеча не вышиб.
— Что поделаешь? Рука у меня тяжелая, шоферская.
Митя улыбнулся и промолчал. Уж кто-кто, а он-то знал, какие у Кольки «шоферские» руки. Пришлось однажды после перетяжки подшипников мотор прокручивать у Колькиной машины. Ухватился тогда Колька за заводную ручку, кряхтел-кряхтел — на пол-оборота не вывел. Плюнул и отправился со слесарями ругаться, зачем так туго затянули. Митя подошел к машине, включил зажигание, встал покрепче, расставил ноги как его учил дядя Ваня, просунул ручку в храповик, рванул — и двигатель заработал.
Колька был на четыре года старше Мити: ему шел девятнадцатый. У него были настоящие шоферские права, и перед мальчишками он этим очень гордился.
— Ну, как? Ничего? — спросил он вдруг.
— Что?
— Машина-то, говорю, гудит?
— А отчего ей не гудеть? Контакты вот немного подгорели.
— Контакты — это ерунда. А ты вообще парень хитрый: старика в больницу спровадил, а сам за руль.
Митя мельком глянул Кольке в лицо и обиженно отвернулся:
— Я виноват что ли?
Колька тем временем быстро выдернул из крышки трамблера центральный проводок, сунул в отверстие бумажный шарик и воткнул проводок на место.
— Вот чудак! Я разве говорю, что ты виноват. Просто так получилось. Ну, не сердись. Я же с добром к тебе: думаю, может, помочь что нужно.