Самый младший - Карпенко Галина Владимировна (читать бесплатно полные книги txt) 📗
— У него мама, — сказал Карим, показывая на мальчика, как бы удостоверяя своё сообщение.
— До свиданья, дорогие, до свиданья, — заторопилась тётя Маша.
А перед ней стоял мальчик, у которого была мама. Мальчик был смущён. А Карим с нескрываемым восхищением поглядывал то на него, то на тётю Машу.
— У него мама! — повторил он и даже прищёлкнул языком.
— Очень хорошо, очень хорошо, — сказала тётя Маша. — А вам, дорогие, здесь хорошо, очень мне у вас понравилось.
Ребята проводили её до калитки, и кто-то закричал вслед:
— Приезжайте ещё!
Она обернулась. Никто уже на неё не глядел. А на раскрытой калитке туда и обратно катался Карим.
Когда тётя Маша сошла с поезда, на перроне её встретил Миша.
— Ты зачем? — удивилась мать.
— Как — зачем? Дождь.
Тётя Маша увидела у него в руках зонт. И правда, по крыше перрона барабанил дождь.
— А там не было дождя, — сказала тётя Маша, беря Мишу под руку.
Миша держал над ней раскрытый зонт, и они пошли к трамваю. В метро тётя Маша не ездила: у неё, как она говорила, «под землёй не хватает дыхания».
— Насквозь? — спросил Степан Егорович, открывая дверь.
— Сухая, сухая, — ответил Миша. — Там, говорит, и дождя не было.
— Ну как вы тут без меня? — спросила тётя Маша.
— Погибли, как видишь. — Степан Егорович снял с плиты чайник, и тётя Маша села за стол.
Степан Егорович ждал, когда она сама начнёт рассказывать. Но тётя Маша пила чай молча, будто в кухне была одна.
— Фёдор Александрович! Чайку! — крикнул Степан Егорович.
— Иду, иду! — откликнулся сосед. Он, наверное, тоже ждал тётю Машу. — Ну, как съездили? — спросил он, присаживаясь к столу и наливая себе стакан.
— Хорошо, — ответила тётя Маша.
— Там местность хорошая, — завязывал разговор Фёдор Александрович. — Я это место знаю. Ну, как же там ребята живут? Понравилось вам?
— Очень, — ответила тётя Маша.
— Да ты, Маша, подробнее. Дом какой? Порядки? — спрашивал Степан Егорович.
— Порядки хорошие, и дом хороший. Все обуты, одеты, присмотрены. Всё, что нужно, есть. Всё есть, — повторила тётя Маша и, поглядев на мужа, добавила: — Там у них даже один мальчишка есть, у которого мать жива. Вот какое дело. — И она, перевернув чашку кверху донышком, встала из-за стола.
Когда за тётей Машей закрылась дверь, Степан Егорович, поглядев ей вслед, сказал:
— Теперь конец.
— Какой конец? — переспросил сосед.
— А такой, уважаемый мой, что теперь она Алёшку ни в какой детский дом не отдаст, хоть в самый распрекрасный.
«Детей растить нелегко…»
Между Степаном Егоровичем и Анатолием Павловичем Гуркиным произошёл разговор, которого не слыхал Алёша, но который решил его судьбу.
— Вы меня знаете десять лет, — сказал Гуркину Степан Егорович, — и знаете мою семью.
— Вот именно, поэтому я и решил, — перебил его Анатолий Павлович. — Я хочу, чтобы вы поняли нас, поэтому я и решил. У вас четверо прекрасных детей, а мы одинокие люди. Мы создадим для Алёши все условия. Татьяна Лукинична…
— Ей трудно, Татьяне Лукиничне! — сказал Степан Егорович. — Детей растить нелегко.
— Конечно, растить не своего ребёнка сложно. — Анатолий Павлович покачал головой. — Но вам тоже не приходилось?
— Поэтому я и говорю с вами, что мне приходилось. Вы знаете нас десять лет, — повторил Степан Егорович. — Макарке было два года, Михаилу и Геннадию было по восемь, Насте шёл десятый год. Когда нас к вам поселили, вы, наверное, говорили: куда такая орава? Правда? А жили спокойно? И ребята мои вас уважали.
— Хорошо жили, — подтвердил Анатолий Павлович. Он был очень взволнован и даже встал. — Я очень вас уважаю, Степан Егорович, но вы должны понять: Серёжа вырос при мне. Ещё наши отцы… Это мой долг, понимаете, долг!
— И отцы ваши вместе росли, знаю. — Степан Егорович помолчал. — Но Алексею у нас легче.
— Может, он решит сам? — Анатолий Павлович строго посмотрел на Тимохина. Он выдвинул, как ему казалось, самый веский довод сложного решения.
— Алёшка решит, это я знаю, — ответил Тимохин.
— Он что, сказал вам? — спросил Анатолий Павлович.
— Нет, не сказал. — Тимохин покачал головой. — И не надо, чтобы говорил. Это надо понимать без разговора.
Степан Егорович вынул трубку и медленно, щепоть за щепотью, крепко прижимая табак большим пальцем, стал её набивать.
— Был у меня сын, — сказал он. — Теперь нет его. Погиб на стройке, город на Амуре строили. Слыхали? — Степан Егорович помолчал и добавил с трудом: — Забыть не могу.
![Самый младший - i_009.png](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/1/8/7/2/1/3/187213/1388563383/i_009.png)
Анатолий Павлович затих, он слушал тяжёлые слова отцовского признания, такие для него неожиданные, разбивающие все его надежды.
— Детей у нас четверо, — продолжал Степан Егорович, — только, как говорится, пополам: двое своих и двое чужих. Свои — Настя и Михаил, а приёмные — Генка с Макаром. Ребята ничего не знают. Мы с Машей для всех четверых мать и отец. — Степан Егорович говорил медленно, как бы припоминая. — Когда погиб наш старший сын, мы с Машей решили: было у нас трое детей, трое и будет. Михаил тогда ещё только ходить начал. Вот мы и взяли ему брата-ровесника. Им теперь обоим по восемнадцати: Михаилу и Геннадию. Когда они были поменьше, в школе все спрашивали: «Как это так? Тимохины близнецы, а совсем не похожие! И внешность и характеры совсем разные — удивительно!»
— Мы тоже с Танечкой удивлялись, — сознался Анатолий Павлович. — Но Таня говорила, что иногда так бывает. Будто внешнее и буквальное сходство не обязательно.
— Как видите, бывает, — усмехнулся Степан Егорович.
— Простите, а Макар?
— Макар? Макарку Маша нашла. — Степан Егорович даже головой покачал.
— То есть? — не понял Гуркин.
— По правде сказать, удивительно нашла. Так, как писатели в романах пишут. Ездила она в деревню, мать ещё у неё жива была. Утром пошла за водой и нашла его у колодца.
Гуркин, очевидно, не совсем понимал, как это могло быть на самом деле.
— Позвольте, что же, его там кто-нибудь забыл?
— Может, и забыл, — подтвердил Степан Егорович. — Шёл кто-нибудь издалека и обронил ребёнка.
— Ну и как же?
— Как же? Маша его в сельсовет. Ребёнок кричит, только чей — не говорит. Маше его жалко стало, сама мать. Она и говорит: «Вы, товарищи, ищите родителей, а я пока его молоком, что ли, напою». Унесла. Завернула в сухое, мальчишка уснул.
— Так, так! — Анатолий Павлович слушал Тимохина с нескрываемым изумлением.
— Через несколько дней приходят из сельсовета, — продолжал Степан Егорович, — с бумагой. Так, мол, и так, никто не нашёлся. Вот написали бумагу, надо везти ребёнка в город. Маша им и говорит: «Я завтра сама в город еду. Давайте бумагу, я отвезу». Ну и привезла.
— То есть к вам?
— К нам, — подтвердил Тимохин. — Когда усыновляли, я сам два раза в деревню ездил. То подписи не те, то печати не хватает. Такая была канитель, верите? Вспоминать не хочется. Вот и он такой канительный растёт. За ним только смотри. Добрый парень, а разбойник.
— Ну, а как же он с Алёшей? — опять спросил Анатолий Павлович.
— Они друг к другу привыкли.
Степан Егорович курил, и дым мешал Анатолию Павловичу увидеть его лицо.
— Вы меня извините, — сказал Степан Егорович. — Мы скоро провожаем Геннадия на флот, очень прошу вас и Татьяну Лукиничну быть непременно, по-старому.
Разговор был окончен. Они крепко пожали друг другу руку и остались друзьями.
И снова на пороге осень…
Август вначале был дождливым и холодным. Казалось, что лето кончилось. Но вдруг в конце месяца снова пригрело солнце. Наступили тёплые яркие дни. Только пожелтевшая раньше времени листва напоминала о том, что на пороге осень.
Татьяна Лукинична сидела на террасе и вязала. Давно начатый ею шарф для Анатолия Павловича ещё не был окончен.