Маяк на Омаровых рифах - Крюс Джеймс (книги регистрация онлайн txt) 📗
![Маяк на Омаровых рифах - i_010.png](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/1/9/9/8/6/4/199864/1397223911/i_010.png)
Но стоило пароходу выйти из Аденского залива в Красное море, как по ночам стали твориться всякие странности. Только усталые моряки прилягут поспать, как из трюма доносится адский грохот. Точно акулы-молоты резвятся под кораблем, без передышки долбя по обшивке тупыми носами. Матросы выскакивают из своих гамаков: откуда шум? — и бегом к трюму. Открывают люк — а там тишина. В трюме темно и не слышно ни звука. Озаряемый светом тропических звезд, корабль мирно скользит по волнам, и ровно, как метроном, стучит в темноте двигатель. Матросы снова ложатся. Но стоит забраться под одеяло, опять трещит и грохочет… Так они вскакивали спросонок много ночей подряд и наконец совсем обессилели. Один только капитан сохранял присутствие духа. Он догадался, что на борту шалит пустогрох. Правда, команде ничего не сказал. Моряки — народ суеверный. Узнают, что на пароходе завелся гном, сойдут на берег в ближайшем порту — и поминай как звали.
Когда «Длинная Анна» шла через Суэцкий канал в Средиземное море, стрелка барометра вдруг ухнула вниз и остановилась на буре. Моряки посмотрели на голубое небо и яркое солнце — и, честно сказать, не поверили. Но моряку полагается быть осторожным. Матросы послушались предупреждения, подошли к берегам Сицилии и бросили якорь в порту Сиракузы: переждать непогоду.
А пустогроху только того и надо. Ведь это из-за него упал барометр! Пустогрохи умеют свистеть по-особенному. Свистнут — и тут же все птицы вокруг начинают носиться как ошалелые, а барометры — падают. Вот почему на «Длинной Анне» резко упал барометр, а пароход бросил якорь в порту.
Наступила ночь. Пустогрох вылез в открытый иллюминатор, спрыгнул на мол и поскакал по темным улочкам Сиракуз. Во время долгого плаванья бедняга мучился морской болезнью, и только ночная возня да сумятица на корабле слегка поднимали его пустогрохий дух. И вот наконец под ногами — земля! «Не остаться ли в Сиракузах?» — размышлял пустогрох. Тем временем улочка привела его к какому-то высоченному дому; из-под приоткрытой двери виднелась полоска света. Услыхав голоса, пустогрох замедлил шаги и прислушался.
— Согласна ли ты, Лелина Мурлина, стать женой Сальваторе Коттоне и служить ему верой и правдой? — спросил кто-то басом.
— Да! — прошептал женский голос.
«Свадьба! — сказал про себя пустогрох. — Наверное, это церковь. Ну, сейчас они у меня попляшут!»
Он шмыгнул в приоткрытую дверь и, даже не поглядев на гостей, полез наверх, к органу. И только гости открыли рты, чтобы запеть что-то очень красивое, как органные трубы вдруг завыли и замяукали. Кошачий концерт, да и только! Пустогрох молотил по клавишам, как кузнец по наковальне. Трубы визжали — аж мороз пробирал по коже! Пустогрох был уверен, что гости со страху бросятся врассыпную. Но не тут-то было: гостям, похоже, понравилась пустогрохая музыка. Они подпевали органу и так старались, как будто наверху сидел настоящий музыкант.
«Ну дела… — удивился гном. — Чего бы еще такого придумать?»
Он захлопнул крышку органа и огляделся. На полу валялась веревка, а рядом пылились три старых пюпитра. Недолго думая, он связал их вместе и потащил за веревку, громыхая железом, по галерее, где, как ни странно, оказалось еще с десяток фисгармоний. Под куполом загудело, заухало, забабахало… Но если он думал, что гости перепугаются, то жестоко ошибся. Они продолжали скулить и выть, как ни в чем не бывало. Тогда ему расхотелось шуметь, и он потихоньку спустился вниз: поглядеть на эту странную свадьбу.
Когда он спрыгнул с нижней ступеньки, гости уже собирались на улицу. Пустогроха заметили, к нему сбежались, стали пожимать руки.
— Вы играли великолепно! — неслось со всех сторон. — С таким чувством! Большое спасибо!
— Да что вы! — отвечал пустогрох. — За что же спасибо-то?
Он был очень разочарован. Не затем живет пустогрох на свете, чтобы радовать человека! Да и свадьба-то оказалась — кошачьей… А «церковь» — обыкновенным складом, где хранились старые фисгармонии и пианино.
После такой неприятности ему начисто расхотелось оставаться в Сиракузах.
«Если мой грохот ласкает слух, то стоит ли грохотать?» — с этой мыслью он поскакал обратно на мол, юркнул в знакомый иллюминатор, зарылся в кокосы и крепко заснул.
Наутро барометр показывал «ясно», и пароход опять вышел в море. Матросы все удивлялись: где же шторм? А капитан, знаток пустогрохого свиста, усмехался в бороду и помалкивал. Вот прошли они Гибралтарский пролив, между Африкой и Испанией, взяли курс на север и поплыли вдоль побережий — португальского, испанского и французского. В Бискайском заливе заштормило, и с тех пор волны никак не могли успокоиться. Пароход качало с боку на бок, с носа на корму, а пустогрох лежал весь больной и бледный среди мохнатых кокосов — ух как они грохотали! — и ни капельки не хотел шуметь. Для подкрепления сил он изредка разбивал орех, выпивал молоко и без всякого аппетита жевал кусочек-другой белой мякоти. Путешествие ему разонравилось.
![Маяк на Омаровых рифах - i_011.png](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/1/9/9/8/6/4/199864/1397223911/i_011.png)
Только на широте немецкого города Бремена волнение наконец улеглось. Пустогрох устало поднялся на ноги и впервые за много недель чуть-чуть оживился. Когда же вдали показался остров Гельголанд, он и вовсе повеселел и ночью вдоволь нагрохотался кокосами. А утром, свеженький как огурчик, даже прокрался в каюту к самому капитану, чтоб еще разок свистнуть и сбить с толку барометр. Довольный, сидел он, скрестив ножки, на невысоком столике, подливая чернила в пивную кружку и тыча карандашом в красное яблоко, как вдруг чья-то рука схватила его за шиворот — прямо за ворот зеленой курточки из пальмового волокна — и вздернула вверх… Да это же капитан! Пустогрох забыл прикрыть дверь и не услышал, как тот тихонечко подошел, — вот и попался по неосторожности.
— Так я и думал! — сказал капитан. — Пустогрох из Южных морей!
Крепко схваченный мускулистой рукой, пустогрох попробовал изобразить на весу что-то вроде поклона и пропищал:
— Мое почтение! Рад знакомству!
— А уж я-то как рад! — отозвался капитан. Затем посадил пустогроха в большой морской сундук, стоявший в углу каюты, и добавил: — Отвезу-ка я тебя своим дочкам на остров Гельголанд — пусть поиграют.
Бах! — и тяжелая крышка захлопнулась над головой коротышки.
— Ну и везите! Разве я против! — послышался голос из сундука. — Только боюсь, живым я до острова не доплыву. Тут совсем нечем дышать!
— Виноват! — сказал капитан. — Не подумал!
Он поднял крышку, выловил пустогроха, запихал его в рыболовную сеть и связал концы надежным морским узлом. Подвесил узел, как тюк со старым тряпьем, на пароходную мачту и объявил экипажу:
— Вот кто столько ночей подряд не давал вам спать!
![Маяк на Омаровых рифах - i_012.png](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/1/9/9/8/6/4/199864/1397223911/i_012.png)
Бедняге было не очень-то ловко висеть в тугом узелке на мачте. Но все же нельзя сказать, что остаток пути оказался совсем уж испорчен. Матросы ничуть не сердились — ну подумаешь, пошумел… и угощали пустогроха фруктами и конфетами, заводили беседы о Южных морях и вулканах.
— Как тебя звать-то? — спрашивали они. Но пустогрохов никак не зовут, и пришлось матросам дать пленнику имя: Ганс-в-узелке. Так он с тех пор и зовется.
Когда «Длинная Анна» пришвартовалась к пристани Гельголанда, капитан вытащил пустогроха из узелка, сунул под мышку и, провожаемый удивленными взглядами островитян, двинулся к дому.
Обе капитанские девочки нашли, что малыш, несмотря на зеленые щеки и красный нос, очень хорошенький. Они играли с ним в дочки-матери. Укладывали в колясочку, накрывали розовым кружевным одеяльцем, поили молоком из бутылочки и приговаривали:
— Ах ты, наш Гансик! Ах ты, наш маленький!
![Маяк на Омаровых рифах - i_013.png](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/1/9/9/8/6/4/199864/1397223911/i_013.png)
Но Ганс-в-узелке был, как-никак, уже взрослый дядя; такие повадки казались ему нелепыми. Из благодарности к старому капитану, который не стал его строго наказывать, он собирался остаться у него навсегда. Но не с этими же девчонками!.. Однажды ночью он убежал и снова зажил как пустогрох. Вечером грохотал по подвалам, днем возился на чердаках — в общем, жил в свое удовольствие.