Том 38. Огонек - Чарская Лидия Алексеевна (книги онлайн без регистрации полностью .TXT) 📗
"Вот как! Неужели?" — казалось, говорил он всей своей особой.
— Госпожа Камская, — произнес Радушин, — не прочтете ли вы нам какое-нибудь стихотворение? Право выбора остается за вами.
Я задумалась на минуту. Напрягла память. Неожиданно в уме моем промелькнула картина. Литературно-музыкальный вечер в городской ратуше, у нас в провинции, зал, залитый светом, и мою Золотую, читающую с эстрады красивое и трогательное стихотворение Майкова «Мать», полное неизъяснимых настроений. Я помню до сих пор все малейшие интонации маминого голоса, все мельчайшие переходы. Скопировать их мне не составит никакого труда.
Ну, разумеется, не составит! Надо только сделать усилие над собою и во все время декламации не выпускать из головы любимый, несравненный образ Золотой, читающей на эстраде. Я так и делаю. Я поднимаю глаза к окну, за которым чуть синеет предсмертной осенней синевой небо, и, видя перед собой и зал, и эстраду, и Золотую на ней, начинаю стихи:
Развертывается картина детской агонии. Горе матери… Предсмертный лепет ребенка и сквозь отчаяние несчастной эти сказки, эти песни, которыми мать старается потешить свое умирающее дитя.
Ужасная картина! Я помню, когда Золотая читала эти стихи, в зале многие плакали. С какой-то барыней, потерявшей незадолго до этого сына, сделалось дурно… Ее замертво вынесли на руках…
Бархатный голос моей матери, полный захватывающего чувства, звучал в моих ушах и теперь, все время, все время. Какая-то неведомая волна подхватила и унесла меня… Дрожь колючими искрами пробегала по моему телу. Огромное, непонятное и сладкое что-то разрасталось в груди.
Не помню, как я закончила… Не помню, как замолчала. С трудом оторвала глаза от синего кусочка неба, видневшегося в окно, перевела их на лицо Марьи Александровны.
По этому лицу, я ясно это видела, текли слезы.
Почетный гость сидел с поникнувшей головою и словно в забывчивости теребил усы. Когда я встретилась с ним взглядом, что-то влажное сияло в его добрых глазах. Он улыбнулся мне.
— Прекрасно! — проговорил он. — У девушки, имеющей столько чувства, должна быть глубокая, чуткая душа.
— Ах, нет, — вырвалось у меня прежде, нежели я сама успела сообразить то, что хотела сказать сию минуту. — Я просто передала то, что слышала у Золотой.
— У Золотой? Кто это — Золотая? — снова приподнимая удивленно брови, спросил почетный гость, не обращая внимания на легкий ропот, поднявшийся в классе.
— О, это моя мама! — восторженно вырвалось у меня. — Если бы вы только слышали, как она читает! И видели бы вы ее игру! О! Ничего подобного вы не видели и не могли видеть за всю вашу жизнь! Я уверена в этом.
Ах, я кажется опять перехватила через край! Потому что тотчас же Синяя Маргарита поднялась со своего места и, подойдя ко мне, наклонившись к моему уху, делая вид, что поправляет мне волосы, шепнула:
— Но m-lle, так не говорят с его превосходительством!
Но почетный гость пришел мне на помощь.
— Оставьте девочку, сударыня! Дайте ей высказаться, прошу вас! — произнес он очень любезно по адресу Синей. Потом, обращаясь ко мне, спросил:
— Ваша мать актриса, не правда ли, m-lle? Где же она играет?
— Мама?
Тут уж что-то совсем необычайное стряслось со мною. Я сделала два шага вперед, облокотилась на пустой стул и заговорила. Нет, положительно, никогда еще я не говорила так складно и хорошо. Право, самый великолепный адвокат не сумел бы так блестяще защитить интересы своего клиента! И притом без всякой задней мысли, желая только обрисовать как можно лучше обаятельную личность и талант моей Золотой. Я говорила, говорила без умолку и о том, как бьется у себя в провинции Золотая на бедных маленьких сценах, и как живет одним только желанием очутиться здесь, дебютировать в образцовом театре, с тем, чтобы дать мне, ее дочери, блестящее воспитание в Петербурге, в центре просвещения всей России! Боже мой! Я краснею теперь наедине с самой собою, когда припоминаю, как подробно рассказывала я все пережитое Золотою, всю ее борьбу с нуждой, с лишениями ради ее сиротки — Огонька. Волна, хлынувшая мне в душу, продолжала нести меня как на крыльях.
Потом, когда я замолчала, почетный гость с одобрительной улыбкой кивнул мне головою.
— Вадим Камский умер очень рано и, к сожалению, никакой пенсии от академии не получает его вдова!
Это он сказал г-же Рамовой, когда я, сделав реверанс, отправлялась на место.
— Боже мой, до чего вы смелы, Ирина! Так разговаривать с таким человеком! — расширяя свои мышиные глазки, встретила меня Усачка.
— А разве я сказала что-нибудь дурное?!
Звонок прервал начавшуюся беседу. Почетный гость встал, окинул класс глазами и, заметя меня за моей партой у окна, направился ко мне быстрыми шагами.
— Я радуюсь, дитя мое, — проговорил он, останавливаясь передо мною и глядя своими добрыми глазами мне прямо в глаза, — всякому проявлению глубокого хорошего чувства. Теперешняя молодежь не всегда, к сожалению, относится к своим родителям, как относитесь к своей матери вы. Меня тронуло ваше чувство. С моей стороны я приложу все старания, хотя такие дела и не относятся к моему отделу, но я похлопочу за вашу мать и постараюсь предоставить ей возможность получить дебют на образцовой сцене. Довольны?
Довольна ли я?
Право, я не солгу, если скажу, что хотела упасть на колени и молить осуществить исполнение его слов на деле, как можно скорее.
Клянусь! Хотелось крикнуть, что если только все это случится, то я готова быть судомойкой в его доме и нянчить его детей или внуков… или… Ах, я не знаю, что стало со мною! Кажется, я не сказала ни слова и не поблагодарила даже его… Едва помню, как начальство вышло из класса, как гимназистки окружили меня, как они спорили, восторгались и возмущались. Кто был за меня, кто против.
— Дерзость неслыханная! Позор на всю гимназию! — кричали одни.
— Чудесно! Великолепно! Огонек — наша героиня! — перекрикивали их другие во главе с Усачкой, моей ревностной защитницей и сторонницей всех моих интересов.
Вечером, когда мы, покончив с уроками, вошли в столовую пить чай, от Марьи Александровны явилась горничная.
— Барышня Камская, вас барыня просит, — с очень значительной миной доложила мне быстроглазая и юркая, как угорь, Марфуша.
Такие приходы горничной за той или другой гимназисткой означали, что в воздухе пахнет грозою, и в самом недалеком будущем ожидалась большая, судя по степени виновности, «распеканция» со стороны начальства. Не чувствуя за собой никакой вины, я пошла с легким сердцем в апартаменты моего главного начальства.
Боже мой, что за град упреков, выговоров и нотаций посыпался на меня!
— Как! Вести себя таким образом при почетном госте, но я с ума сошла, должно быть, чтобы вступать с ним как с равным в разговор! И что за мещанская манера выклянчивать таким образом помощь для своих родных?
И еще много другого, волнуясь и негодуя, Марья Александровна говорила мне. Когда выговор кончился, я чувствовала себя так, точно меня прибили. И притом совсем незаслуженно, да. Оправдываться мне не хотелось. Унылая и печальная побрела я в спальню.
![Том 38. Огонек - pic_13.png](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/1/2/3/0/9/1/123091/1333228188/pic_13.png)
— Что, Огонек, досталось вам? — осведомилась попавшаяся мне навстречу Принцесса.
Я молча кивнула головой. Тогда Марина взяла меня за обе руки и отвела в угол.
— Скажите мне честно, одну голую правду, Ира, как перед Богом скажите. Когда он вошел в класс, вам не пришла в голову мысль хлопотать за вашу мать?
— Как перед Богом, нет, Марина! Клянусь!
— Не клянитесь! Я верю вам, а теперь до свидания!