Ноктюрн пустоты. Глоток Солнца(изд.1982) - Велтистов Евгений Серафимович (бесплатные книги онлайн без регистрации txt) 📗
Таким и предстал предо мной знаменитый Андерсон в аэропорту — с блокнотами и ботинками в руках.
— Почему же ты не поместил всю историю? — спросил, обернувшись ко мне, Эдди. — Самое главное — судьба несчастного Андерсона.
Дурачок! Андерсон сумел добыть билет на предпоследний рейс в Европу. Главное — судьба погибших… Сейчас об этом скажет сам Андерсон очень скупыми фразами, которые вошли в мой репортаж:
— Перед сном я слышал по радио сообщения, что США испытывают новую бомбу на атолле в Тихом океане. Если догадаться, где это происходит, если провести от атолла линию древнего континентального шельфа и подсчитать время прохождения подземной волны, то все параметры совпадают: через шесть с половиной минут в Токио началось землетрясение. Сначала слабое, обычное, потом пошли сильные толчки.
…Карамото-сан, ловко пилотируя вертолет над городом, избегая дыма и скопления углекислого газа, придерживался той же позиции:
— Совершенно ясно, мистер Бари, что ядерный взрыв имеет прямое отношение к трагедии всей Японии…
Я хмыкал в ответ, выхватывая камерой самые разные объекты. Коротко давал пояснения комментаторам в студии, чтобы они развернули мои фразы в драматический репортаж. По мере необходимости уточнял у пилота объекты и место действия.
Вот покосившийся небоскреб. Солнечные лучи, внезапно вырвавшиеся из-за мрачной тучи, осветили действующий еще персонаж.
Он выглядит неправдоподобно уныло. Многоэтажная кривая клеть без стекол и людей. С крыши нелепо свисают провода. Вокруг небоскреба простираются серо-оранжевые и зеленовато-серые развалины.
У человека, который лежит у дверей бывшего небоскреба, серо-зеленая одежда и красные носки.
Моя камера берет самый ближний план — ползущего по земле испуганного мальчишку. Да, эта панорама большой стоимости. Надо быть очень хорошим хозяином, чтобы все пунктуально подсчитать. В том числе цену каждого погибшего…
Я никогда не акцентировал внимание зрителя на жертвах, но реальная картина разрушений была не менее впечатляющая, чем полотна знаменитого художника пятнадцатого века Иеронима Босха, которого и сегодня называют «профессором кошмаров». Если бы люди по-прежнему верили в ад и рай, они бы убедились, что ад существует в привычной повседневности, является чуть ли не конечным результатом земной жизни. «Природа скорее мачеха, чем мать», — печально изрек современник Босха Эразм Роттердамский.
Помните знаменитый «Корабль дураков» Босха? Без руля и ветрил плывет утлый челн по морям житейской суеты. Его пассажиры — бездельники, гуляки, сварливые жены, шуты — давно уже забыли, куда держат путь. Их странствие длится бесконечно: мачта проросла пышной кроной, и в ней свила себе гнездо сама смерть. Что движет кораблем — человеческая глупость или грех? Пожалуй, и то и другое. Мир, созданный для человека, прекрасен, говорит нам художник, но в нем царствует зло, и поэтому земная, жизнь — это вымощенная благими намерениями дорога в ад. Для Босха все кончается «Страшным судом».
Я нисколько бы не удивился, если бы старый японский император, взглянув на эту картину, произнес свою напыщенную фразу о том, что люди есть люди. Но разве ради такого примитивного вывода мучились и переживали, боролись и творили великие прошлого? Они предостерегали человечество от беды, от его собственной глупости… И верили в наступление «золотого века»…
Прошли века. Но где же он?..
— Перестань, выключи! — громко говорит Мария. Она растерянно смотрит на меня. — Неужели ты там был?
— Был.
— Это страшно.
— Такова моя профессия, — усмехаюсь я. — Дальше было хуже.
И продолжаю демонстрировать запись.
— Ему капут, — сказал пилот, глядя сверху на стальные конструкции небоскреба. Кажется, он знал, что я не просто из всемирной «Телекатастрофы», а из Мюнхена, потому и сказал так: «Капут».
— Карамото-сан, пожалуйста, чуть-чуть левее.
Он развернул влево, и я схватил новую панораму, сфокусировав камеру на гиганте с вывеской могущественной фирмы на крыше:
«МИЦЕНАМИ»
«Миценами» — это электронная техника, прежде всего военная.
«Миценами» — это солидные подряды для солидных фирм.
«Миценами» — все остальное, что можно купить в любом супермагазине.
— «Миценами» стоит, как стена! — крикнул мне Карамото-сан. — Вы любите поэзию, господин Бари?
Разговор о поэзии в данных условиях представился мне неподходящим. Я дал понять об этом спутнику неопределенным движением спины.
— Помните, у Гейне, — настаивал странный пилот. — «На севере диком стоит одиноко на голой вершине сосна…»? Какое величие!.. Вы согласны?
Я снимал крупные буквы фирмы, когда стена внезапно рухнула. Не ощущалось гула подземного толчка. Стоэтажный гигант внезапно завибрировал стальными конструкциями, будто игрушечный. И рухнул, осел, превратился в голый скелет.
— Не снимайте! — раздался сухой приказ за спиной.
— Почему? — Я не обернулся.
— Это подорвет авторитет нашей экономики… Поверните камеру, Бари.
— Поговорим лучше о поэзии, Карамото-сан…
В ту же секунду я свалился на пол от сильного удара. Казалось, не только шея — сам я треснул пополам. И, очнувшись возле сиденья вертолета, увидел над собой спокойное лицо Карамото.
Подполковник секретной службы не предполагал, что европеец имеет представление о секретах каратэ. В следующую минуту он лежал рядом со мной и по-японски вежливо улыбался. Когда улыбка исчезла и Карамото шевельнулся, я связал его ремнями. Потом влил в подполковника всю свою флягу «энзе». Карамото вздохнул и, изящно изогнувшись в шлее ремней, засвистел носом.
В наушниках кричали из студии: «Бари-сан, куда вы исчезли?.. Что случилось?.. Изображение некачественное… Отвечайте!»
Я успокоил репортеров, сказав, что случилась небольшая заминка и можно продолжать передачу. Хорошо, что Карамото-сан, прежде чем нанести мне удар, включил автопилот. Иначе бы наша схватка окончилась вничью — на земле.
Теперь я, поднимаясь и опускаясь на вертолете, показывал все, что хотел.
Спящего Карамото оставил в аэропорту на попечение коллег. Объяснил его состояние нервным шоком и попросил купить за мой счет бутылку сакэ для поправки здоровья. Сослуживцы, погружая дремлющего Карамото в машину, вежливо удивлялись его олимпийскому спокойствию.
Карамото до сих пор не забыл меня: иногда шлет поздравления по случаю традиционных праздников. Его сначала понизили в чине, потом снова стали продвигать по служебной лестнице.
Старый Токио воспрял из руин, стал вновь отстраиваться. Японии пришлось пережить тяжелый период экономического спада, чтоб справиться с нанесенным ущербом. Акции «Миценами», после того как я показал гибель главной конторы, упали.
— А где схватка в репортаже? — спросил удивленно Эдди.
— Только склейки…
— А правда, что американцы взорвали бомбу, чтобы ослабить Японию? — Эдди сформулировал точно свой вопрос.
Я особенно не задумывался над истинной причиной землетрясения.
— В печати промелькнули небольшие информации. Скорее, это были предположения. Я привел только факты, какими располагал.
— Ты никогда не знаешь самого интересного! — поддержала сына Мария.
— У меня не многосерийный фильм, а документальный боевик.
— А что ты еще умеешь, отец?
Я стал перечислять Эдди, что обязан уметь репортер: водить машину, самолет, планер, космолет, подлодку; бегать, плавать, прыгать с парашютом; молчать, говорить, быть спокойным; знать приемы самбо, каратэ, бокса, вежливого обращения; охотиться, поварить, официантить, обращаться с бродягой и миллиардером; быть в курсе не только биржевых сводок, но и новинок искусства… Да мало ли чего, кроме терпения делать непосредственную работу! А главное, сказал я сыну, всегда быть самим собой…
— Ты хвастаешь, Бари! — поддела меня Мария. — Ни в одной части света не встречала такого мужчину.
— А здесь? В этом доме? Эдди хмыкнул.
— Скажи, если человек, — начал он, неуклюже двигая плечами, — если он владеет всего-навсего одной специальностью?.. Но — замечательной!.. Кто он такой?..