Собака - Чеслов Алексей (серия книг txt, fb2) 📗
— Вы читали Библию, доктор? Там есть одна возмутительная строчка. «Почитай отца твоего и матерь твою». Даже не «люби», а «почитай». Даже если они выродки? Даже если они льют на тебя кипяток за то, что ты не так понял просьбы? Мой папочка был удивительной сукой. Однажды мы лепили пельмени, и ему не понравилось, как я заворачиваю маленькими пальчиками «медвежье ушко». Он ударил меня ногой в живот. А потом подскочил и начал пинать. Долго. Потом я записался в библиотеку, и когда толстая и теплая женщина с толстыми пальцами спросила, о чем бы я хотел почитать, я сказал, что хочу книгу про маэстро Джованни Баттиста Бугатти, палача, который за 65 лет работы казнил 516 человек. Толстая дама перекрестилась и выгнала меня. Но мечта уподобиться этому знаменитому мастеру укоренилась тогда в моей детской душе навсегда.
Его детство не было адом в прямом смысле — там не было подвалов и цепей. Его ад был бытовым. Отец-алкоголик, который считал сына конкурентом. Мать, которая работала в две смены и методично уничтожала в сыне волю словом «нельзя». Сергей не просил игрушек. Он просил тишины. Но получал ремнем по почкам, потому что «старшего надо уважать».
— Знаете, в чем парадокс? — сказал мне Сергей, когда мы уже устали от пустой болтовни. — Я начал убивать не тогда, когда меня избивали или делали больно. Я начал убивать тогда, когда понял, что они никогда не ответят за свои грехи перед детьми. Закон не наказывает мать, которая истерикой разрушила психику сына. Закон наказывает только того, кто берет в руки нож.
И он взял нож. Но не против родителей. С ними он говорил спокойно до самой их старости. Он решил, что мир болен. Что тысячи людей проходят мимо и делают вид, что ребёнок в синяках — это нормально. Его жертвами становились те, кто, по его мнению, «устраивали детство» — другие родители, поднимавшие руку на детей в общественных местах, учителя с садистскими наклонностями, тренеры-тираны. Лапающие потными руками учениц престарелые преподы.
— Я делал мир чище, — рассказывал он с абсолютно ясными глазами. — Я искал отцов, которые кричали на трехлетних пацанов в парке. Я находил матерей, которые шлепали дочерей за плохие оценки. Убивал их не в гневе. Спокойно. Потом просил прощения у их детей и уходил.
Он перекрутил заповедь «возлюби» в свою страшную формулу: «Ненависть к тем, кто избил тебя в детстве — это единственная честная заповедь».
Для Сергея это было не безумием. Это была математика. Если отец причинил боль, он должен умереть. Но настоящий отец стал слишком скучным объектом. Сергей расширил понятие. «Отец» — это любой взрослый, использующий силу против слабого.
Когда я спросил его о тридцати четырех трупах, он поправил меня:
— Доктор, это не трупы. Это исправленные ошибки. Каждый из них умер с мыслью: «Почему мой ребенок плачет?» До меня они об этом не думали. Ни разу.
Самый жуткий момент нашего общения произошел в конце. Я попытался надавить на его христианское воспитание, прочитал ту самую заповедь полностью. Он тихо засмеялся.
— «Дабы продлились дни твои на земле». Мои дни сократятся, доктор. Пожизненное меня доконает. А вот их дни... — он постучал пальцем по столу, где лежали папки с фотографиями жертв. — Их дни продлились ровно настолько, насколько долго они били своих детей. Я лишь провел черту.
Я сидел напротив человека, который не чувствовал вины. Он считал, что выполнил работу по уборке. Его мотивация была чудовищно проста: «Не бей того, кто меньше тебя. Если бьешь — будь готов встретиться со мной».
Я, доктор Максимов, видевший человеческое дно насквозь, тогда впервые замер. Потому что в его логике не было дыр. В ней была черная, притягательная простота, от которой рождаются монстры. Он возненавидел отца и мать — и распространил эту ненависть на всех, кто посмел занять их место в чужих судьбах. Поэтому детство — это важно.
Лена учтиво хмыкнула в ответ:
– Ее детство, папочка, и детство того парня, что лежит в окровавленной белой рубашке, безусловно имеет для тебя большую важность. Но мне кажется, что полковник пригласил тебя не для того, чтобы ты, папочка, копался в песочнице.
– Конечно, ты права. В первую очередь как профессионал я должен собрать все увиденное в единую картину преступления. Далее создать образ преступника.
– Ну и что у тебя с образом, папочка?
Максимов улыбнулся. Он любил этот чуть хамоватый тон Лены. Так она подстегивала его к действию. Максимов откашлялся и ответил:
– Что мы имеем? С точки зрения профайлера множественные ножевые ранения — это маркер не рационального убийства, а эмоционального срыва. Один-два удара говорят о цели устранить помеху, а десятки ударов — о глубоких внутренних конфликтах убийцы. Вот основные психологические причины, Леночка: во-первых, это выплеск ярости и бессилия. Нож — это оружие ближнего боя. Убийца испытывал сильнейший, давно накопившийся гнев. Он не просто убивает, он наказывает жертву за что-то, символически замещая её настоящим обидчиком – например, матерью или начальником. И в этом направлении мы тоже должны смотреть и думать.
Во-вторых, подобный способ неустанно колоть ножом – это гиперконтроль над жертвой. Каждый дополнительный удар — это попытка гарантировать абсолютное подчинение. Убийца как бы аннигилирует личность жертвы, доказывая себе, что она не живая субстанция, не человек, не душа, а объект. Впрочем, не следует забывать: чем более незначительным был предлог, например, отказ, тем больше ударов — так подавляется собственное чувство ничтожности.
В-третьих, это аффект и зацикленный автоматизм. В состоянии диссоциации мозг перестает анализировать. Убийца входит в «красный туман», где действие отделяется от осознания. Он может наносить удары даже после смерти жертвы, не замечая этого.
Ну и желание вызвать реакцию. Убийца хочет увидеть страх или услышать крики, но если жертва быстро теряет сознание, он продолжает удары, пытаясь достучаться до эмоций. Это делает убийство не просто лишением жизни, а садистским действием.
Мелочи в нанесении ударов ножом тоже важны. Если убийца нанёс много ударов в лицо или голову — это гнев к конкретной личности. Если удары хаотичны по всему телу — это, скорее всего, разрядка общего напряжения и незрелость психики. Если все удары в грудь или шею — возможно, элемент ритуала или попытка остановить свою психическую боль, перекрыв орган, символизирующий душу или дыхание.
Поэтому в расследовании это сразу сужает круг подозреваемых: почерк почти исключает киллеров, охотников за органами или убийц с психотическим бредом. Это признак эмоционально нестабильного, часто зависимого и социально неадаптированного человека, который обычно знал жертву. В нашем случае – жертв. А значит, это либо хороший знакомый семьи Арутюнян. Либо…
– Родственник, – подсказала Лена.
– В пользу этого утверждения кричит в этом доме все: стальные двери, в которые кто-то вошел без труда. Сложный кодовый замок открыт так же. В такой дом чужому сложно войти. Тот, кто пришел сюда с ножом, пришел не для того, чтобы обокрасть, он пришел мстить. Именно поэтому сперва мы ищем двух самых близких убитому женщин. Амалию Арутюнян – его мать, и Кристину Арутюнян – его жену.
– Хорошо, папочка. Ты у меня самый крутой.
Лена отключилась. Максимов убрал телефон в карман брюк.
На крыльцо вышел Черников и, расстегнув пиджак, сощурил глаза от яркого солнца.
– Ненавижу жару, – сказал он и как бы невзначай добавил: – Амалию Арутюновну Арутюнян нашли. Только что пришел ответ на мой утренний запрос. На прошлой неделе сын ее похоронил. Она на кладбище, Коля. Минус один подозреваемый.
– Причина смерти ясна? – спросил Максимов.
Черников достал телефон и порылся в недавно полученных файлах. Тяжело вздохнул.
– Передозировка инсулином. Она поехала по путевке отдыхать в Светлогорск. Там ее нашли в соляной комнате.
– Где-где?
Черников пожал плечами.
– Есть такие искусственные комнаты, стилизованные под пещеры для желающих оздоровления. Стены делаются из соляных кирпичиков с подсветкой. Устанавливаются лежаки или шезлонги. Старушенции туда укладываются после сауны и дышат солью. Говорят, что способствует.
