Тёмные очки - Карр Джон Диксон (читать лучшие читаемые книги .TXT, .FB2) 📗
– Это Джо Чесни, – зачем-то повторил он. – Умер Маркус Чесни. Доктор считает, что он отравлен цианистым калием.
В комнате снова слышалось только тиканье часов и покашливание майора Кроу.
– Похоже на то, – продолжал он, – что Маркус подтвердил свою излюбленную теорию своим последним вздохом. Если я правильно понял то, что сказал доктор, присутствующие видели своими собственными глазами, как его отравили, и ни один человек не может сказать, как это произошло.
Глава третья
Горький миндаль
«Бельгард» – из тех домов, о которых обычно говорят, что он без всяких глупостей. Он достаточно велик, однако не является наследственным владением и отнюдь на это не претендует. Это солидная постройка из желтого голландского кирпича с синим фронтоном, слегка потемневшим от времени; само здание с крутой двускатной крышей сильно вытянуто в глубину.
В этот момент, однако, инспектору Эллиоту трудно было заметить все детали. Небо было сплошь покрыто облаками, все окна по фасаду были темны, а вот сбоку, слева, с той стороны, которая была им не видна, когда они подъезжали, лился такой поток яркого света, что они заметили его еще с главной дороги. Эллиот остановил машину на подъездной аллее, и майор Кроу вместе с Бостуиком – они сидели на заднем сиденье – вышли из машины.
– Одну минутку, сэр, – почтительно обратился Эллиот к майору. – Прежде чем мы войдем в дом, нужно кое-что уточнить. Каково здесь мое положение? Меня прислали сюда в связи с делом, связанным с кондитерской, что же касается этого…
В темноте ему было видно, что майор Кроу смотрит на него с мрачной улыбкой.
– Вы любите, чтобы все было по порядку, не так ли? – спросил его шеф местной полиции. – Ладно-ладно, это и к лучшему, – торопливо добавил он. – Дело это ваше. Вы будете его вести, ну, разумеется, под началом комиссара Бостуика. А я, как только выясню, что здесь произошло, сразу же отправлюсь домой спать. Итак, начинайте.
Вместо того чтобы постучаться в парадную дверь, Эллиот сразу же направился к левой стороне дома и заглянул за угол. «Бельгард», как он убедился, был не такой уж большой. На этой стороне дома было всего три комнаты, расположенные в ряд. Высокие стеклянные двери выходили на неширокую лужайку, окаймленную рядом высоких каштанов, расположенных параллельно линии окон. В первой комнате – если считать от фасада – было темно. Свет шел из стеклянных дверей двух следующих комнат, главным образом из третьей. В этом свете ровная зелень лужайки выглядела как театральная декорация; он высвечивал каждый листик и на каштанах, отбрасывая на землю картинные тени.
Эллиот заглянул в первую из освещенных комнат. Там было пусто. Обе двери, защищенные тяжелыми бархатными портьерами, были открыты. Такие комнаты, как эта, обычно носят название «музыкальных», эта же была обставлена с учетом современности: там, кроме рояля, была еще и радиола. Кресла в комнате стояли в полном беспорядке. Раздвижные двери (закрытые) вели в самую дальнюю из трех комнат. Всюду царила тишина, вызывающая самые неприятные предположения.
– Хелло! – позвал Эллиот.
Никакого ответа. Он прошел дальше, с тем чтобы заглянуть в окно другой освещенной комнаты, в которую вели раздвижные двери, и замер на месте. В узком проходе на лужайке между домом и каштанами, как раз под окном дальней комнаты, кучей лежали вещи – самого странного ассортимента, который ему когда-либо приходилось видеть. Первое, что он рассмотрел, был цилиндр, высокий блестящий цилиндр старомодного фасона с сильно помятым ворсом. Возле него валялся длинный старомодный плащ с глубокими карманами, тоже сильно поношенный. Рядом был брошен шерстяной шарф и темные очки. И наконец, среди этой кучи одежды стоял черный кожаный саквояж несколько большего размера, чем те, что носят доктора, но меньше обычного чемодана. На черной коже саквояжа виднелась надпись, сделанная масляной краской: «Р. Г. Немо, доктор медицины».
– Похоже на то, – невозмутимо заметил майор Кроу, – что здесь кто-то раздевался.
Эллиот не ответил. Он только что заглянул в комнату – впечатление было самое неприятное.
Обе двери были распахнуты настежь. Обстановка в комнате указывала на то, что это было нечто вроде конторы или кабинета. В центре находился большой письменный стол, на котором лежали книга для записей, бювар и подносик для карандашей. Возле стола, по левую руку от Эллиота, – рабочее кресло. Человек в этом кресле должен был сидеть лицом к двери, ведущей в другую комнату. Бронзовая лампа на столе испускала свет такой необычайной яркости, что Эллиот сразу сообразил: в нее ввинчена лампочка от юпитера – его используют фотографы для внутренних съемок; абажур лампы был наклонен таким образом, что весь поток света должен был быть направлен на того, кто сидит за столом в кресле. И там действительно кто-то сидел.
Маркус Чесни сидел боком, подняв плечи и вцепившись в ручки кресла, словно он пытался подняться на ноги. Однако эта поза – иллюзия; только кажется, что сидит живой человек, а на самом деле ноги беспомощно лежат на полу, тело держится тем, что он облокотился на спинку кресла. Лицо посинело, на лбу резко выступили синие распухшие вены. Его седые волосы по сравнению с лицом казались особенно светлыми. Набухшие веки были закрыты, на губах выступила легкая пена.
Все эти детали заливала ослепительным безжалостным светом специальная фотолампа, наклоненная и направленная на мертвое лицо.
На стене, за спиной Маркуса Чесни, находилась каминная полка полированного дерева, на которой стояли часы с белым циферблатом и маятником, неутомимо ходившим взад-вперед, отсчитывая секунды. Стрелки указывали на двадцать минут первого.
– Да, он скончался, – проговорил майор Кроу тоном, который ему хотелось бы считать деловым. – Однако… посмотрите-ка на него…
Голос его дрогнул при взгляде на страшное лицо. Часы тикали необычайно громко. Даже оттуда, из-за окна, они почувствовали запах горького миндаля.
– Да, сэр? – отозвался Эллиот, отмечая в уме все эти детали.
– Нелегко он умирал, судя по его виду. Страдал от боли, я хочу сказать.
– Да, наверное.
– Джо Чесни говорит, что это цианистый калий. К тому же запах… Не могу сказать, что мне приходилось раньше с ним встречаться, но это же всем известно. Но с другой стороны, разве этот яд не убивает мгновенно? Как молния, без всякой боли?
– Нет, сэр. Такого яда не существует. Этот действует быстро, однако все-таки в пределах нескольких минут, а не…
Нет, так не годится. Нужно заниматься делом. Стоя в дверях комнаты, Эллиот охватил мысленным взором все ужасные детали, и они сложились для него в картины необычайной яркости. Вот мертвый человек сидит за столом напротив двери, которая находится по другую сторону комнаты, на него направлен яркий свет. Это было похоже на подмостки, освещенные снизу софитами. Если бы двери были открыты, а в другой комнате сидели люди, было бы полное ощущение сцены. Раздвижные двери служили бы занавесом, Маркус Чесни – актером. А под окном лежали эти сценические аксессуары: цилиндр, плащ, коричневый шарф, пара темных очков и черный саквояж с написанным на нем именем таинственного доктора.
Ну ладно, с этим можно подождать.
Эллиот заметил время по часам – оно секунда в секунду совпадало со временем на каминных часах – и занес его в свою записную книжку. После этого он вошел в комнату.
Вокруг лица Маркуса Чесни запах горького миндаля был значительно сильнее. Он умер совсем недавно, руки его по-прежнему судорожно сжимали ручки кресла. Он был одет в смокинг, крахмальная манишка его рубашки вздулась и выпирала из жилета, в нагрудном кармашке, за носовым платком, торчал сложенный листок бумаги.
Если он принял яд, Эллиот не видел на столе никаких следов: ни флакона, ни пакетика, ни коробочки, из которых он мог бы его вынуть. Письменный стол был чисто прибран. Помимо аккуратного бювара и подносика, там находилось только два предмета: один из них – карандаш, скорее не круглый или восьмиугольный, а плоский, синего цвета, и лежал он не на подносике, а на бюваре; кроме карандаша, на столе лежала двухфунтовая коробка дешевых шоколадных конфет. Она была не раскрыта; на блестящей картонной крышке – синие цветы, какие обычно рисуют на обоях, и надпись золотыми буквами: «Сливочные мятные, от Генри».
